В то же время Валентин начал обучать меня игре на скрипке. Вопреки моим ожиданиям, он не дал мне свою Амати, а купил другую скрипку, и занимался я на ней, но у меня ничего не выходило. Все мои мысли были лишь о том инструменте, который мой рыжеволосый господин любил, возможно, больше меня. Быть может, это была неосознанная ревность, а может, я знал, что моя муза придёт ко мне не в каждой скрипке.
- Нет, это невозможно! – взорвался Валентин, – Что ты играешь?! Ты делаешь так... – он сыграл на своей Амати короткий простенький этюд. Это походило на скрипение старой телеги, – ...а надо так! – и тут же исполнил правильную версию. – Слушай, что ты играешь! Не отвлекайся на пальцы!
- Я не могу! Мне неудобно на ней играть! – я в сердцах едва не швырнул скрипку через всю комнату, но вовремя одумался и отложил её от себя подальше.
- Не может быть, она идеально подходит тебе по размеру! – возразил тот.
- Но вы же сами слышите, что нет! – не уступал я.
Валентин едва слышно выругался, и, положив свою Амати со смычком на стол, вышел из комнаты. Вероятно, спустить пар. Как и многие творческие люди, он был весьма темпераментной личностью, чьё настроение менялось со скоростью света.
Тяжело вздохнув, я сел на диван. Я не хотел расстраивать Валентина, но у меня не получалось по-другому. Мне хорошо давались уроки сольфеджио, но практика неизменно вела к отчаянию. Скрипка была мне чужой. Она не была продолжением моих мыслей, моих ощущений, рук, ассоциаций. Просто чужеродный объект, предмет моего раздражения и грусти.
Я посмотрел на оставленную на столе скрипку Амати. Я всегда хотел сыграть на ней. Что если пока Валентина нет, мне сделать одну жалкую попытку?
Оглянувшись на дверь, за которой скрылся Вольтер, я поднялся на ноги и пройдя к столу, с лёгким замиранием внутри взял в руки скрипку. Гладкое от лака полированное дерево – ещё тёплое после рук Валентина, изящные изгибы, туго натянутые струны. Почти невесомая, впитывающая тепло моих собственных рук и от этого будто приобретая едва заметную приятную тяжесть... Эта скрипка казалась живой!
Моё сердце гулко колотилось, когда я клал её на плечо. Закрыв глаза, я прижался к ней подбородком. У меня появилось чувство, что это плечо Валентина. Словно я прикасаюсь подбородком, щекой и губами к его тёплому, живому телу. О нет, эти ощущения совсем не были похожи на тот дискомфорт, что сопровождал меня, когда я пытался играть на своей новой скрипке. Несравнимо!
Поставив пальцы в нужное положение и стараясь отвлечься от звука собственного дыхания, я начал медленно играть столько времени терзаемый мной этюд. И, что удивительно, у меня начало получаться! Хотя я знал, почему: данный инструмент не вызывал у меня отторжения. Он был как родной, и до дрожи приятно, почти эротически волновал мои чувства своим звучанием. О, эти нежные, плавные звуки доводили меня практически до экстаза, до плотского возбуждения! Проводя последний раз по струнам смычком, я даже почувствовал лёгкое сожаление.
- Ты взял мою скрипку, – внезапно услышал я строгий, гневный голос Валентина. Он стоял возле стола, опершись рукой о столешницу красного дерева и сверлил меня тем самым своим непонятным горящим взглядом. Казалось, в его зрачках пляшет по крошечному свечному огоньку. Он злился. Я так увлекся, что даже не заметил его возвращения.
- О нет... Простите, месье, я... – не найдя больше слов для оправдания, я просто опустил голову. Ложью я бы ещё больше расстроил его, а правда была вся на виду.
Я услышал его гулкие шаги, а после с испугом ощутил неожиданно стиснувшие меня объятия.
- В-Валентин?.. Вы... – я едва не охрип от удивления. Я думал, он будет кричать на меня, если не хуже, а вместо этого был обнят, как желаннейший из детей.
- Ты молодец, Лоран. Ты смог сыграть, – тихо, с улыбкой в голосе сказал он, – Более того, это было замечательно... – он отстранился, и, взяв меня за плечи, дружелюбно, легонько потряс. – Значит, ты не просто оправдывался, говоря, что не можешь играть на той скрипке.
- Да, – ответил я, глядя на него снизу вверх. – Ваша Амати другая, сэр. Она живая, а та скрипка... – я посмотрел на лежащий на диване инструмент, – ...мертвая.
- Она просто ещё не...объезжена, друг мой, – с мягкой улыбкой сказал Вольтер. – Я на своей Амати играю уже более двадцати лет. Это очень старый инструмент. Разумеется, она пропитана мной, моим духом и духом многих людей, что владели ей до меня. Эта же скрипка новая, вероятно, совсем недавно изготовленная. Дай ей шанс.
- Хорошо, – подумав, согласился я, – Но я уверен, месье, что дело не в этом.
Мои слова подтвердились. Сколько бы скрипок ни менял мне Валентин, я не смог извлечь ни на одной из них более-менее чистого звука. На музыкальном поприще моей страстью неизменно оставалась лишь одна-единственная скрипка – кремонская Амати.
Вольтер, видя эту мою склонность, иногда давал мне играть на ней, и, слушая, только качал головой. Он не мог понять того феномена, что лишь с его скрипкой в руках я превращался в талантливого начинающего музыканта, а на других инструментах был не ловчее медведя.
