- Почему, Лоран? – однажды спросил он меня.
- Потому что я люблю её, – ответил я, – Также, как и её хозяина.
Вот и всё. Ответ был также прост, как и сложен. Я любил эту скрипку за её энергетику – ту неистовую, пылающую творческую ауру, что обычно излучал её огненноволосый владелец. Валентин у меня ассоциировался с музыкой и я любил его, а значит – любил и музыку. И так продолжалось на протяжении трёх лет.
Иногда из-за этого случалось так что всё перемешивалось: моя любовь к Валентину и страсть к музыке.
Порой, играя на Амати сочиненные им только для меня заветные композиции, ноктюрны или сонеты, которые навсегда так и остались в моих устах для всех творениями «неизвестного композитора», он мне казался таким упоительно завершённым, образно дополненным, что я – пятнадцатилетний, всё ещё с возмутительно-нимфеточной внешностью подросток, трогался со своего места и по-змеиному проскальзывал снизу в кольцо его рук, держащих скрипку и смычок, и покрывал поцелуями его шею, щёку и скулу, а после, чувствуя неизменно появляющуюся обаятельную улыбку, тонкие губы.
«Когда ты выучишься профессионально играть на скрипке, мы будем гастролировать и давать концерты в крупнейших залах мира, дитя моё...»
Но знал ли я, что даже это хрупкое, балансирующее на краю лезвия ножа счастье разобьётся вдребезги?
Я не замечал его скрытой подавленности и тревоги.
В один из дней Валентин куда-то отлучился рано утром. Я сквозь сон слышал, как он оделся и вышел из спальни. После я снова уснул, и проснулся лишь от прикосновения прохладных и влажных от дождя пальцев. На улице стоял конец сентября 1864 года.
- Проснись, дитя, – его прохладные, пахнущие осенью и холодными ливнями губы коснулись моих – сонных и расслабленных. – ...У меня для тебя подарок.
Открыв глаза, я обнаружил сидящего возле меня Валентина. В чёрном уличном плаще и касающейся плеч пылающей копной вьющихся волос, он был похож на ведьмака, красивого дьявола с азартным, почти мальчишеским взглядом. За окнами шуршал дождь. А мой персональный осенний призрак сидел рядом со мной.
- Подарок? – я сел на кровати, и, к нескрываемому удивлению Валентина, взял в руку часть его влажных волос и зарылся в них носом. Мне было любопытно, на что похож запах Вольтера в смешении с запахами осени. Результат оказался очень необычным, если не волнующим. Его описать невозможно. Можно было лишь наслаждаться этим странным сочетанием.
Наконец, перестав мучить своего маэстро, я оставил его шевелюру в покое и выжидательно устремил взгляд на его алебастровое лицо.
Он наклонился, и, подняв что-то громоздкое, что – завернутое в льняную ткань стояло у его ног, отдал мне.
Развернув её, я понял, что это скрипичный футляр. Обтянутый чёрной кожей. Такой же, какой был у самого Вольтера.
- Скрипка? – изумился я, – Вы же знаете, господин, это бесполезно...
- Ты слишком нетерпелив, – усмехнулся Валентин, – Ты даже ещё не посмотрел.
Я смущённо покраснел и отщёлкнул серебряные защёлки, а затем поднял крышку. И чуть не задохнулся.
Внутри лежала Амати. Та самая – моя и Валентина болезненная страсть, поющая почти человеческим голосом любовь. Одна-единственная, дитя почти трёх столетий... Но почему?
- Я...почему...я не могу её принять...это же...ваша, да, я в этом уверен – ваша скрипка! – я, зажав рот ладонью, посмотрел на скрипача. – И...что с её лаком?!
Скрипка из ореховой превратилась почти в алую. Запёкшаяся кровь. Цвет моих волос.
- Да, это цвет твоих локонов, – подтвердил вслух с лёгкой улыбкой Валентин., – Теперь она твоя.
Только сейчас я заметил, какой грустной была его улыбка.
- Зачем вы дарите мне её? Зачем вы отдаёте мне свою любовь? – отрывисто, почти требовательно спросил я. Внутри у меня что-то оборвалось. Мне было страшно. Но почему?! Почему меня объял такой ужас?
- Свою любовь я отдал тебе уже давно, Лоран, – он зарылся пальцами в волосы возле моего лица. – Но эту скрипку я отдаю тебе как подарок лишь наполовину. Скорее, я оставляю её тебе, как наследство. Пока она будет у меня, напоминая о тебе своим новым цветом, но, если... – он на секунду замолчал, – ...со мной что-нибудь случится, обещай, что возьмёшь её себе и не позволишь превратиться в щепки или пепел.
- Разумеется, месье, но... что с вами может случиться? – я чувствовал в груди отчаянную, необъяснимую боль. Но что я мог сделать тогда, не зная, что ему грозит, и как скоро приобретшая сходство со мной Амати перейдёт к своему человеческому прототипу...
- Я не знаю, Лоран, – всё с той же грустно-усталой улыбкой ответил он, закрывая крышку футляра и заворачивая его обратно в оливковый лён, словно хрупкого младенца. – Но лучше преемника, чем ты, мне не найти.
- Вы же лжёте, – тихо, почти слыша в голосе свою беспомощность, прошептал я, – Вы знаете, что с вами будет, но не хотите рассказать мне. – я метнул взгляд на льняной сверток. – А её я не хочу видеть! Не хочу, чтобы она когда-либо перешла ко мне, и вы знаете, почему! – я ощущал, что на глазах у меня выступили слёзы, но продолжал: – Расскажите мне! Я имею право знать!
