Либо я был неимоверно глуп, либо же проклят от рождения, потому что поддержки у брата, на которую так надеялось моё совершенно дезориентированное в те моменты существо, не нашёл. Знай я, что моё пребывание в родительском доме обернётся ещё одной пыткой, обошёл бы в тот роковой вечер маленькую лачугу, где валялись на кроватях в пьяном забытьи мои уже почти конченные родители, стороной.
Николя уже было почти двадцать пять, он работал дубильщиком кож в одном из закутков Парижа, в тех кварталах, где всегда жутко воняет рыбой и отбросами. Получал сущие гроши за адски тяжёлый труд, и, судя по всему, поторял судьбу матери и отца: часто уходил в запои, отчего выглядел кошмарно: свалявшиеся грязные волосы, грубая жирная кожа, опухшие веки с красными от лопающихся капилляров белками глаз.
Неудивительно что я – даже не евший два дня и проведший дни и ночи в сырых и грязных, зачумлённых кварталах, казался ему сущим «цветочком», как он меня назвал.
Я снова стал жить вместе с братом, отвергая его, как я уже понимал, грязные приставания и тошнотворную мне любовь. В один прекрасный день мне всё это надоело и я, взяв Амати, собрался уйти, но пьяный на тот момент Николя не позволил мне.
Едва не разбив скрипку в футляре, он схватил меня и привязал мои руки грубой бечевкой к деревянному столбу, подпирающему потолок, чтобы он не обрушился вовнутрь. Насилуя меня в ту ночь, он дал мне понять сквозь пьяный угар грязных пошлостей, что больше мне сбежать от него не удастся и что я был рожден для него, а значит, с ним и останусь. Он говорил причиняющие мне жуткую, намного превышающую физическую боль слова о Валентине, о том, что он должен был сдохнуть, что он бы на месте этих типов, что его прикончили, не убивал бы его так легко, а расчленял бы его тело по кусочкам. Он говорил мне столько ужасных, совершенно кошмарных вещей... я уже не помню их все досконально. И так продолжалось почти год. За это время я уже превратился из изысканного, опрятного юноши в прежнего и даже ещё большего оборванца, каким был до того, как попал к Валентину.
В один из вечеров мне всё же удалось сбежать, когда в очередной раз этот ублюдок захотел меня и отвязал от кровати, на которой я почти всё время спал, ибо не мог даже встать и походить по дому из-за плена веревок. Удивительно, но в тот вечер я как раз планировал убийство брата – сумел припрятать в складках одежды тот самый кинжал, что остался у меня еще со дня пожара, но был отнят Николя. Своих родителей я давно уже прикончил, вернее, это сделал Монстр. В комнатах стоял запах разложения, но мой впавший в беспросветное пьяное безумие брат этого словно не замечал. Мне было уже плевать на всё. Было плевать, что я мог стать ещё и братоубийцей – лишь бы обрести свободу, исчезнув из этого ада.
У нас завязалась борьба, в ходе которой я смог вырваться, и, едва успев схватить футляр с Амати, выбежать из дома. Футляр был слишком тяжёлым и громоздким, и мне пришлось, скрепя сердце, на бегу открыть его, вынуть скрипку и смычок, кинуть оболочку в грязь, а драгоценный инструмент спрятать под одеждой, чтобы никому не пришло в голову отнять его у меня.
Я прятался до тех пор, пока не вышел к ярко освещённым территориям, где ты, Андре, меня и нашёл.
Тогда, после того отвратительного мира, что меня окружал, ты мне показался необыкновенно чистым и невинным, в красном бархатном плаще с ниспадающими на плечи каштановыми блестящими кудрями, будто ангел с мандолиной из картины Бугро «Песнь Ангелов». Я совершенно не понимал твоего языка, но знал, что ты хочешь мне помочь и сильно испугался, когда появился мой брат и напал на тебя. По сравнению с ним ты выглядел хрупким, словно Давид рядом с Голиафом, и – как и тот молодой пастух – смог победить великана, лишь бросив в него жалкий камень.
На этих словах Лоран глубоко вздохнул, и продолжил чуть охрипшим, уставшим после долгого монолога голосом:
- Ты стал моим вторым чудом вместе с Валентином, ты смог завоевать моё доверие, даже после того, как я сам почти уверовал в то, что ненавижу род человеческий и больше не поверю ни одной живой душе. Вы очень похожи с Валентином – в вас горит потрясающей теплоты огонь. Священный огонь, который даёт способность искренне и невообразимо, как-то совершенно по-особенному любить. Соприкоснувшись с твоей любовью, моя захлебнувшаяся в грязи и крови душа словно очистилась... – он еще раз глубоко вздохнул, словно задыхаясь. В его больших, ставших совсем детскими глазах, блестели слёзы.
- Значит, они – члены ордена, до сих пор пытаются поймать тебя? – спросил я, ободряюще легонько сжав в своих пальцах его руку и думая о том человеке, сообщение о годовщине смерти которого я однажды прочитал в парижской газете в своё первое путешествие во Францию. Тот погибший музыкант и был Валентином Вольтером.
