Я вздохнул и на некоторое время окунулся в полное безмятежное спокойствие. Последние немудреные слова Эйдна неведомым образом вселили в меня уверенность в грядущем.
Я повернул голову и уставился на проплывающие мимо под стук копыт дома, повозки и людей. Совершенно восхитительный человек. Настолько непостижимые натуры мне никогда в жизни не встречались. Быть может, я так легко отпустил Париса и отказался от всех притязаний на него не только по причине его отказа, но и от предчувствия, что все равно бы проиграл, столкнувшись с противодействием Эйдна, если бы он его применил. Да и сейчас, глядя исподтишка на его точеный профиль с красивой, смуглой кожей южанина, я понимал, как подло бы поступил, если бы стал встречаться с Линтоном. Ведь, соперничая за что-то с таким человеком, как Дегри, ты в любом случае окажешься презренным глупцом: выиграв – двуличным, подлым трусом, способным вонзить нож в спину; проиграв – безвольным слабаком.
Меня обуял внезапный приступ теплых чувств к Эйдну. Мне правда повезло, что я встретил его. Некоторые не знают, у кого им учиться быть личностью. У меня же появился такой человек.
Когда мы вернулись в пансион, было уже около пяти часов вечера.
- Вы задержались, – сказал Парис, пригубляя из чашки крепкий эрл грей: они с Уолтером дожидались их возвращения в номере, – Уолтер уже собрался уходить.
- На улице поднялась метель, поэтому ни один кучер не желал ехать, боясь перепутать адреса, – недовольно хмурясь, ответил Дегри, снимая заснеженный плащ из толстого черного бархата и вешая его на вешалку у двери.
- А вы все эти часы пробыли здесь? – спросил я.
- Да. На улице слишком холодно, – не глядя на меня, промолвил Линтон. Я осекся: с Парисом было что-то не так. Или мне показалось?
- В-вот как. Приносим извинения за опоздание, – выдавил я. Парис наконец поднял на меня богоподобные глаза и на мгновение наши взгляды встретились.
«ЛОЖЬ».
Вот что я увидел в его ставшем каким-то чужим взгляде. Невольно, я украдкой взглянул на Эйдна, но он разговаривал с Уолтером и не смотрел в нашу сторону. Быть не может...неужели Парис и этот Холлуэл...
Я отвернулся, и лишь когда не менее долгая беседа была завершена и гость собирался уходить, заметил, что Эйдн как-то слишком пристально смотрит на Линтона, который за все это время ни разу не встретился с ним взглядом.
Проводив Уолтера, я направился в свою квартиру, но у самой двери вспомнил, что перчатки Эйдна все еще находятся у меня. Чертыхнувшись, вернулся, но, не дойдя до их номера, остановился, поскольку за углом, в полутемном коридоре у самых дверей раздался резкий, неприятный звук. Такой обычно бывает при сильной пощечине. Приглушенный, словно проглоченный вскрик.
- Думаю, ты знаешь, за что. – услышал я негромкий голос Эйдна, от холодного тона которого мне стало не по себе.
Парис не ответил, а я, развернувшись, поспешил вернуться к своему номеру. Не хотелось с ними встречаться в такой момент. Мне стало тошно и горько от этой ситуации, словно ребенку, родители которого скандалят каждый день. Но это не мое дело. Совершенно не мое.
И потому, зайдя в свою зеленую квартиру, и сев на диван рядом с проснувшимся Лораном, который, увидев меня, медленно отложил Амати, с которой спал до этого, в сторону, и протянул ко мне расслабленные, пахнущие скрипичным деревом и сновидениями руки, я ощутил ни с чем несравнимое счастье взаимной любви. Это заставило меня широко и невольно улыбнуться, прежде чем обнять моего сонного, хрупкого, словно хрусталь скрипача.
- Пообещай, что никогда не покинешь меня, мой сладкозвучный Орфей, – тихо попросил я, приникнув лбом к его теплой, по-ребячески нежной и мягкой щеке.
- Я обещаю, Андре, – словно что-то поняв, ответил Лоран, – ...Моя музыка навсегда останется с тобой.
Они втроем вышли из номера, проводить Уолтера.
- Было приятно познакомиться. Доброго вам пути, – пожав руку, со свойственной ему мягкой вежливостью попрощался Андре и, повернувшись, удалился в свой номер.
- До свидания, Уолтер, – Эйдн пожал ему руку и Холлуэл стиснул зубы от боли, недоумевающе взглянув на итальянца. Но тот лишь улыбнулся краем рта и разжал тиски пальцев.
Распрощавшись с Парисом, англичанин удалился.
- Ты необычайно тих с сегодняшнего обеда, – промолвил Эйдн, глядя в точку, где скрылся Холлуэл.
- С чего ты взял? – промолвил Парис, – Я такой же, как и...- и осекся под пронзительным взглядом Дегри.
Спустя мгновение жгучая пощечина оглушила его, заставив отступить на два шага назад.
- Думаю, ты знаешь, за что. – во внешне холодном голосе Эйдна лед переплетался с болью, бесконечным терпением и вопросом: «Почему?».
Линтон не ответил. Он вообще не мог выдавить ни слова, потому что оправдания его слабости не было. Быть может, Эйдн был неосознанно прав, когда называл его суккубом и что порочные удовольствия – и впрямь его слабость.
- Почему ты молчишь? – спросил Дегри, – Не хочешь что-нибудь сказать мне, оправдаться?
