– Филонов же умер в декабре сорок первого, – подал голос Банин. – Блокада длилась всего три месяца…
Екатерина Павловна посмотрела на него презрительно и жестко:
– Павел Филонов умер в окружении своих гениальных, восхитительных картин. Они уже тогда стоили состояние. Но он не продавал их зарубежным коллекционерам, стремясь сохранить как пророческий завет Родине. Его гибель от голода – подвиг! Вот вы, вы! Продержались бы в лютом голоде с сентября по декабрь?!
Ее лицо запылало гневом, но Крячко понимал, что не вправе вмешиваться. Банин на своей шкуре должен был прочувствовать, что значит наступить на больную мозоль свидетеля, мимоходом задеть, оскорбить его идола, оберегаемое на протяжении всей жизни сокровище, реликвию, святыню.
К чести Банина, тот усвоил урок:
– Екатерина Павловна, я неправильно выразился, простите. Я читал письма истощенного Филонова к жене и едва не плакал над ними.
Береговы дружно закатили глаза от интоксикации сентиментами.
– Меня поразила нечеловеческая чистота его души, которая оттого будто не способна роптать, – он оглянулся на Береговых, и те притихли, – и злобиться…
Савина задумчиво кивнула.
– Правильно мы вас поняли, – продолжил Крячко, – что Свалову по-прежнему роднила с Горыниным любовь к Филонову и желание участвовать в мероприятиях, связанных с ним?
– Они были коллегами, как и все мы.
– А что ей показалось забавным в последней встрече?
– Ах, это! – Савина явно смутилась. – Она сказала, что он облысел и постарел настолько, что пропах даже не нафталином, а ладаном. Буквально на ладан дышит.
Крячко почесал затылок. Он всегда подозревал, что женщины куда более строги в оценке мужской красоты, чем принято считать.
– У вас есть какие-то контакты Горынина?
Савина открыла ящик стола и протянула визитку.
– Мы приглашали его на наш открытый лекторий по русскому авангарду года три назад. Он выступал бесплатно.
– Спасибо, – полковник сделал знак спутникам, и те поднялись, одновременно поставив на поднос дулевские чашки с птицами и розами.
Уже на улице, рассмотрев полученную у администратора визитку Александра Чувина, полковник крякнул.
– Александр Чувин, менеджер по продажам в похоронном агентстве «Нейротраур»?! – удивленно прочел на кусочке картона Крячко.
– О, они очень круты! – пролепетала Лиля.
– Наш сокурсник, фанат «Гарри Поттера», под машиной погиб, так они ему такие похороны забабахали! – затараторила Леля. – Оживили фото через приложения. Нарисовали, какой могла быть жизнь, с помощью нейросети. В октябре на кладбище был сильный ветер, и всем раздали красные вязаные свитера с первой буквой имени покойного и полосатые шарфы в цветах Гриффиндора на память. Даже сливочное пиво с блестками сварили…
Девушка осеклась, увидев перекошенное лицо Крячко.
Полковник забыл, что для этих девушек похоронное агентство – как Диснейленд. Теперь же он с ужасом осознавал, что благодаря трудоустройству акции Чувина на локальном брачном рынке сестер Береговых необычайно возросли.
Стремясь отвлечься, Крячко перевернул карточку в поисках другой информации и обнаружил странный натюрморт. На столе в форме гроба, среди жаркого и фруктов, стоял букет увядших лиловых орхидей, под которым сидел мертвенно-бледный, но пухлый кудрявый младенец.
– Это еще что за психодел?
– Это, – Банин указал на трапециевидную доску с угощением, – отсылка к державинскому «Где стол был яств, там гроб стоит»…
– Так.
– Это, – Банин кивнул на ребенка, – кукла с картины Фриды Кало.
– При чем тут кукла? Час от часу не легче.
– Картина «Я и моя кукла» была написала через пять лет после того, как художница пережила выкидыш. Поза игрушки напоминает нерожденного мальчика, парящего над еще беременной, но уже знающей о предстоящей потере Фридой, с полотна «Больница Генри Форда». Только там это смуглый младенец, чье лицо напоминает черты отца, художника Диего Риверы. А здесь, – Крячко услышал в словах молодого человека взрослую печаль, – напомаженная тряпичная кукла вроде малышей с посмертных фотографий Викторианской эпохи. Этот автопортрет Фриды – один из самых пронзительных и щемящих образов тоски по материнству в мировой живописи.
– Как с Алисой разговариваю! – вздохнул полковник. – К чему в этой расчлененке цветок?
– Большая лиловая орхидея как раз с картины Фриды «Больница Генри Форда». Там она потеряла сына. Ее лепестки напоминают матку. Именно такой цветок принес ей в палату Ривера.
– Представляю, каким волком на такой убийственный креатив смотрела бездетная Свалова! Уже самому не терпится познакомиться с этим цифровым художником. Куда нам ехать? – Он поискал на карточке адрес агентства.
– На Киселева, конечно, – ответил Банин. – На этой улице Саратова обитают все гробовщики.
– Вот уж действительно, – пробормотал Крячко, – конец поискам.
– Мы знаем краткий путь, – с энтузиазмом подключилась к разговору Лиля.
– Постоянно ходим там! – просияла Леля.
– Павел, ты удивлен? – вполголоса спросил Крячко.
– Ничуть, – отозвался Банин. – Но жизнь вообще мало удивляет, когда привык копать глубоко.
– Все ведь помнят, на каких условиях участвуют в расследовании? – посуровел полковник.
