Покидая квартиру первой жертвы, Аллы Пудиковой, Малько отравила бутылочки с молочной смесью, и подоспевший отец в панике напоил ядом младенца, который, проведя два часа в квартире с мертвой матерью, захлебывался в своей кроватке истошным криком.
Когда на пеленальном комоде убитой Инны Подосинниковой из соседней элитной новостройки обнаружилась бутылка с молочной смесью и стажер из школы милиции потянулась к ней, чтобы покормить надрывающегося ребенка, Крячко не успел остановить девушку. А вот задавака Гуров вырвал у нее молоко. Так полковник впервые посмотрел на нетерпимого, резкого, упертого, не по чину раскатывающего всех под асфальт новичка по-другому.
Позже, когда они осматривали аккуратную кухню Подосинниковой, именно Гуров обратил внимание на необычное положение столовой ложки на столе: черпалом вниз. Так ее оставляют после осмотра горла у больного врачи.
Через месяц, когда Малько была поймана и Крячко ездил с ней на дачу, чтобы изъять спрятанный в саду яд, Ольга попросила разрешения подняться на чердак.
Полковник кивнул конвою, и следственная группа оказалась в комнате под крышей старинной подмосковной дачи, где пахло лавандой, мятой и розмарином. Любовно укрытые легкой белой тканью травы сушились на жостовских подносах с цветами и птицами.
Остановившись у кресла-качалки с одеяльцем, на котором водили хоровод вышитые зайцы в синих камзолах, Малько равнодушно сказала:
– Тонет.
– Простите, кто тонет? – Крячко поражало, что стоящая напротив него убийца создала этот уют.
– Тонет – знаменитая мастерская венских стульев. Девятнадцатый век. Ренуар изобразил такое на одной из своих картин. Тулуз-Лотрек вообще использовал мебель Тонета на заднем плане работ. Даже у Пикассо в студии стояла мебель Тонета.
– К чему это? – хмыкнул один из конвоиров.
– К тому, что в мире все старо как мир, – пожала плечами Ольга. – И ты получаешь по морде каждый раз, когда пытаешься добавить к старым декорациям нечто новое.
Она резко нагнулась, отчего конвоир дернулся, и выдвинула ящик из-под сиденья уютного дивана. Там стояла большая коробка из-под обуви (должно быть, высоких женских сапог) с искусными рисунками тушью. По картону парили в брачном танце сотни белых журавлей.
Из материалов дела Крячко знал, что в детстве Ольга ходила в художественную школу.
– Знаете, – руки Малько скользили по тонко вышитым детским пеленкам и распашонкам, гладили шелковые ленты ажурного чепчика, его молочного с персиковой каймой кружева, – сопернице можно и нужно простить, что увела мужчину. Он не скотина, даже если последний скот, в конце концов… Но когда разлучница отнимает мечту… И в итоге не твои руки обнимают, пеленают, катят коляску, когда ты попиваешь кофе из симпатичного стаканчика и любуешься осенним парком, – она посмотрела на свои ладони с сожалением мастера, готового выбросить сломанный инструмент. – Когда другая целует взмокший лобик, встречая у окна после бессонной из-за колик ночи рассвет… – Ее взгляд затуманился материнской нежностью, которую мгновенно прогнала страстная решимость Медеи, – остается только уничтожить эту мечту. Растоптать ее. Сделать пустыми коляску, парковую аллею, кроватку с бортиками в виде Страны чудес, окрашенные нежно-розовым рассветом комнаты.
– Почему вы убивали только женщин, – тихо сказал Крячко, – а давать яд младенцам заставляли других? Мы успели остановить свою сотрудницу во второй квартире, но ваш муж отравил собственного сына…
– Я думала, он решит больше не изменять мне, – прошептала Малько, – ведь бог наказал его за супружескую измену, заставив убить сыновей.
Она аккуратно убрала коробку с детскими вещами на место и передвинула страницу на настенном календаре. Шедевром импрессионизма, который авторы выбрали для по-летнему теплого в Москве сентября, оказался написанный Огюстом Ренуаром пейзаж.
– Как-то много искусства в этой истории, – вновь пробормотал Крячко.
Но девушка, смотревшая с фото, напоминала ему кого-то еще. Кого же? Интуиция подсказывала: нужно искать не портретное сходство, а неуловимое совпадение мимики, впечатления… Отчего же так крутится этот снимок и прилагательное «портретный» засело в голове?
Его мысли прервал громкий шепот Лели Береговой, придирчиво рассматривавшей пухлый каталог свадебных платьев для погибших незамужними «Вечная невеста»:
– Смотри-ка! И в пир, и в мир, и в разные люди… Как говорят в нашей анатомичке, в добрый последний путь!
– Еще пять минут, – взмолился полковник, – и я тоже умру!.. Но перед этим, – он строго посмотрел на Лелю, – все же напомню об одном из основных условий нашей совместной работы. Никаких подобных шуток!
– Извините. Пожалуйста.
– Ладно, – он решительно взял из вазы-бокала конфету, оказавшуюся воспаленным глазным яблоком из мармелада, и брезгливо поморщился:
– Ненавижу Хеллоуин!
– Слушайте, – тем временем шелестела девица на ресепшене на фоне граффити в виде посмертной маски, за которой светился, будто пульсируя, оголенный мозг, – у нас гробы лучшие. Луч-ши-е. Удобные, стильные… Да, сами проверяем! Спим, ездим, носим.
