– Нда! Удачи тебе, Гензель, мой бородинский, мой сладенький! – Назаров слегка подтолкнул коллегу к веранде. – Я за тебя отомщу посмертно, а Родина не забудет.
– Спасибо тебе за поддержку, Гретель! – ответил Озеркин. – Вот только, сестренка, ladies first!
Гуров не был суеверен, но и он невольно проникся какой-то колдовской, ведьминской атмосферой сада Степана Матвеевича Штолина. Теперь он видел, что скрывалось за маскарадом отставного шерифа. Не оптимистичный настрой американца, покорившего дикие прерии, а мрачное мировоззрение средневекового европейца, фаталистично покорившегося непобедимо рассеянному в мире злу.
Льву на мгновение показалось, что дорожка в саду ведет в прошлое. Много лет назад он допрашивал женщину, которую мать, преподаватель античной литературы, политкорректно нарекла Гертрудой, чтобы умилостивить ледяное время. Но перед лицом вечности, когда уплотненная квартира ее предков забывалась сном до рассвета, она звала дочь Герой. Потому с любовницами своего мужа Степы Групера, вора в законе, который, едва унеся ноги, эмигрировал и наводил ужас на далекую Австралию, выросшая Гертруда расправлялась, как подобает величественной жене Зевса. С воображением и безжалостно.
В МУРе оставались люди, которые помнили, как вошли в хлев с истерзанным, поедаемым мухами телом самой молодой любовницы Групера. На груди девушки лежал авиабилет в Египет, куда та собиралась с возлюбленным. Так Гера Групер обратила разлучницу в корову, как Ио, но превзошла божественную тезку в жестокости, лишив несчастную возможности воссоединиться с милым другом в стране пирамид. Такая изобретательность до сих пор заставляла многих коллег Гурова мрачнеть при упоминании Египта. И Лев Иванович, хоть не спешил признаваться, принадлежал к ним.
Чтобы прогнать воспоминания о Групер, он обошел Назарова с Озеркиным и решительно двинулся навстречу домику в темноте:
– За мной, мальчики-с-пальчик! Папа-дровосек не даст вас в обиду. Хлебными крошками, дети кукурузы, я надеюсь, все запаслись?
– У меня, – Олег Назаров пожал плечами, – табельное оружие всегда с собой.
– Ну, пойдемте уже за хлебушком! – хмыкнул Озеркин, как будто лениво последовав за ним.
«А ты такой холодный, как айсберг в океане…» – надрывалась умная колонка с Алисой, которую мысленно ругал за цинизм Крячко, давно изучавший предложенный ему администратором похоронного агентства «Нейротраур» каталог погребальных венков. Черная кушетка, красноречиво напоминавшая гроб, принуждала его к столь тесному сотрудничеству с сидевшими по обе стороны близнецами, что журнал, который лениво листала Лиля, загораживал полковнику очередное дорогостоящее сплетение зеленых ершиков и ядовито-тряпичных цветов.
– Кхм-кхм, – предостерегающе закашлял он, отодвигая городской глянец «Дорогое» – сонм томных дев в мерцающих золотыми пайетками бежевых платьях на фоне жухлых бархатных интерьеров цвета приторного детсадовского какао с молоком.
С обложки на Крячко смотрела карамельная шатенка, чье совсем детское, невинно ангельское лицо с золотистым румянцем и оленьими глазами цвета пряной корицы могло бы казаться лишенным соблазнительности, если бы не задумчиво-призывная полуулыбка пухлых губ, накрашенных помадой, напоминавшей сладкий тягучий ирис «Кис-кис». На явно постановочном фото в а-ля викторианской кофейне (неужели автор всерьез надеялся убедить читателя в возможности посетить уголок старой Англии в Саратове?) девушка держала в холеной руке огненно-красный цветок мака, чуждый на фоне ее шелкового платья, в переливах которого смешивались оттенки мокрой коры, прелой земли и пышно увядающей медной листвы.
«Красивая женщина. Интересно, действительно ли она такая нимфа осеннего леса, обратившаяся в трепетную лань, какой увидел ее стилист», – подумал сыщик.
Несмотря на привычку восхищаться яркими женщинами, Крячко всегда без сожаления был верен жене. Их юношеская любовь с годами окрепла благодаря неизменной нежности и уважению за взаимную стойкость в минуты горестей и незабытых потерь. Брак с Натальей вселял в полковника уверенность, что другие напрасно возвеличивают похоть, смешанную с внутренним неблагополучием, до всесильной и роковой любви. Сотни раз он допрашивал патологических ревнивцев, мстителей за измену, убийц третьих лишних, карателей неверных вторых половин.
В первые годы службы он выезжал на места преступлений Ольги Николаевны Малько – московского педиатра, которая мечтала поскорее забеременеть и устроилась в поликлинику через дорогу, чтобы изучить предназначенный для будущих прогулок с коляской район. Пережив шесть неудачных ЭКО, она с перерывом в полгода ввела смертельную дозу барбитуратов двум мамам новорожденных малышей – любовницам мужа, которым тот снял квартиры в шаговой доступности, не побеспокоившись, что они попадают под опеку его погруженной в депрессию бездетной жены.
