Маша еще спала. Она была не в лучшей форме в последнее время, а все из-за того, что носилась как угорелая и крайне мало отдыхала. А вчера и вовсе психанула. В театр, где она служила, пришел новый режиссер. Очень молодой, очень амбициозный и очень блатной. Его фамилию Гуров не запомнил, но там вся династия была актерской, начиная чуть ли не с девятнадцатого века. И этот самый режиссер замахнулся на грандиозный проект, несмотря на то что опыта в этом деле у него вообще нет. После встречи с ним Маша вернулась домой в сильном расстройстве. Гуров давно ее такой не видел. Спросил у нее, как все прошло в театре, потому что предпочитал быть в курсе ее дел хотя бы иногда, хоть старался и не вмешиваться – не потому, что не хотел знать, а потому, что ни черта не запоминал из того, что Маша рассказывала о театральном закулисье.
– Как прошло? – издевательски повторила за ним Маша. – Ты бы видел того урода. Он опоздал на сорок минут. Он не извинился. И не поздоровался. И сразу на сцену, даже не споткнулся по пути.
– Похоже, сильно знаменит?
– Знамениты его родители. А у него молоко на губах не обсохло.
Маша назвала его фамилию. Наверное, она была известной, но Гуров раньше ее не слышал.
– Понятно, – поджала губы Маша. – Поинтересуйся на досуге.
– Обязательно, – пообещал Гуров, помогая Маше снять куртку. – А в общем как твои дела?
– Не представляю, как мы будем с ним работать, – продолжила Маша, не услышав вопрос. – Такой нахал, прям сил моих нет. И говорит такой: «Работать в этом театре – моя мечта». Да пошел ты…
Гуров пристроил Машину куртку на вешалку.
– Значит, жена сегодня злая, – улыбнулся он.
– Очень, – призналась Маша. – Он сказал, что мы будем ставить Чехова. Что именно, когда – все это висит в воздухе. Заявил, что если у кого-то съемки, то придется выбирать: или репетиции в театре, или дубли на съемочной площадке. И добавил, что никого не держит. Потому что он, видите ли, терпеть не может, когда кто-то совмещает.
– Опытный, видать.
– Это не опыт, Лева. Это звездная болезнь. Он с детства то на подмостках рядом с мамой, то на «Мосфильме» вместе с отцом. Его пихали на камеру почти с рождения. В девяностых были рекламные ролики, в которых молодые матери восхищались импортными подгузниками, помнишь?
– О да, – закатил глаза Гуров. – И слоган такой: «Сухо!» И счастливая детская рожица во весь экран.
– Точно, – оживилась Маша. – Вот одна из этих рожиц выросла в того человека, от которого меня жутко трясет. А что у нас на ужин?
– Как раз насчет ужина я хотел с тобой посоветоваться.
– Ну хоть яйца дома есть? – Маша направилась к холодильнику.
– Не помню, – признался Гуров. – Я сам только что пришел.
– О, пиво, – обрадовалась Маша, открыв дверь холодильника. – Живем?
– Живем, – с облегчением согласился Гуров.
У них так было заведено, что тот, кто первым вернулся домой, и должен думать об ужине. Чаще всего это был, конечно, Гуров, потому что Маша подолгу пропадала на гастролях, но случалось и такое, что все продовольственные вопросы приходилось решать именно ей, включая закупку и планирование меню. Вчера она как раз была ответственной за это дело.
– Давай закажем пиццу, – предложила Маша. – Мне нужна частичка счастья с пепперони. Или «четыре сыра», их тоже можно.
– Заказывай, – разрешил Гуров. – А я пока пельмени…
– А у нас еще и пельмени есть?
И Маша полезла в морозилку.
В тот вечер она, все еще злясь на нового режиссера, поведала Гурову немало секретов, которые скрывали ее коллеги. Речь, в частности, шла о тех, кто командует труппой. Были там и тайные романтические отношения, и подставы, и лизоблюдство, и подкупы. А Гуров слушал и автоматически подводил каждый поступок под уголовную статью, после чего понял, что для преступлений, совершенных в сфере искусства, можно было бы сочинить отдельный уголовный кодекс.
– Маш, – тихо позвал Гуров, склонившись над спящей женой. – Ты просила разбудить.
– Не кричи, – сонно попросила Маша.
– Почти уже семь.
– Хорошо.
Гуров вышел из спальни, прикрыв дверь, и направился в ванную комнату. Сначала надо принять душ. Потом завтрак. После дорога на работу, где до конца дня отчеты, отчеты, отчеты.
Он выглянул в окно. Снег? Не смешите.
Остановившись на перекрестке, Гуров почувствовал легкий, но чувствительный «поцелуй» в задний бампер своего «Форда». Обернулся – и точно, тюкнулась в машину грязная «Газель», а водитель уже из кабины вывалился и стоит, рассматривает. Гуров тоже вышел и, бегло осмотрев место происшествия, вдруг осознал, что ничего страшного в общем-то не случилось. Вмятины на месте удара нет, хоть толчок он и почувствовал, царапины отсутствуют. Все указывало на то, что произошло обычное недоразумение, а не что-то неприятное. Гуров быстро оценил картину: гололедица, водитель «Газели» на первый взгляд трезв и, как водится, испуган, пальцы не гнет, стоит с растерянным видом. И как он умудрился задеть «Форд», даже не оставив следов? Зато народу на тротуаре мигом стало в сто раз больше. Независимые наблюдатели даже достали мобильные телефоны и принялись снимать «кино», надеясь запечатлеть кровавую разборку.
