– Только не письмо, умоляю! – с жаром возроптала мать. – Ты не можешь быть так жестока. Я пообещаю тебе всё что угодно, только оставь мне его письмо!
– Джинни, милая моя, – тётушка Мод подошла к тонкой стене, разделяющей гардеробную и спальню, настолько близко, что я услышала её длинный вздох, полный горечи, – если ты отдашь мне его письмо, то быстрее забудешь о случившемся. Если бы ты знала, как я жалею, что сообщила тебе о его письме. Было бы лучше, если бы ты продолжала считать его погибшим.
В комнате раздались шаги, несколько всхлипов, а затем ласковый поощряющий голос тётушки, как будто она разговаривала с ребёнком или животным:
– Ну, вот и умница! Ты ведь понимаешь, что так для всех будет лучше, правда? Ну, хватит лить слёзы, Джинни, милая. Приведи себя в порядок и поскорее спускайся в столовую, хорошо? Девочки, должно быть, уже там.
Раздался звук лёгкого поцелуя, а затем тётушка твёрдой поступью убеждённого в своей правоте человека вышла из комнаты.
Оцепенев, я продолжала скрываться в будуаре, прижавшись ухом к стене. Какое-то время в комнате матери стояла мёртвая тишина, будто там никого не было. Я даже предположила, что она вышла из своей спальни вслед за сестрой, но через минуту до меня донеслось звяканье серебряной ложечки, которой мать размешивала своё привычное лекарство в хрустальном стакане.
Прокравшись к выходу из гардеробной, я вышла в коридор и почти сразу же наткнулась на тётушку Мод, которая выходила из гостевой комнаты.
– Маргарет! Я думала, что ты уже в столовой, – удивилась тётушка. – Ты не больна, часом? Только посмотри на себя! Ты вся горишь, на лбу испарина, на щеках лихорадочный румянец… Думаю, что необходимо уложить тебя в постель и послать за доктором.
Конечно же, тётушка даже и на секунду не могла предположить, что племянница способна подслушать её разговор с сестрой. Но лежать в постели и позволять доктору, от которого всегда исходил премерзкий лекарственный запах, мять мой живот и ощупывать толстыми пальцами язык совсем не входило в мои сегодняшние планы.
На мгновение мне сильно захотелось перестать притворяться и выкрикнуть ей в лицо: «Я всё знаю про ваши тайны! Знаю, о чём вы всё это время шептались по углам!»
Судорожно сглотнув, я постаралась принять бодрый вид и неожиданно для самой себя вполне убедительно произнесла:
– Ну, что вы, тётушка, я нисколько не больна. Меня испугала мышь, которую я увидела на лестнице. Она так неожиданно бросилась мне под ноги, что я чуть не завопила во весь голос!
– Мышь?!. На лестнице? – переспросила тётушка, и я испытала мстительное удовольствие, злорадно наблюдая за её смятением. – Это… Это совершенно возмутительно! Это неприемлемо для приличного дома. Миссис Дин должна немедленно об этом узнать!
В сильном волнении она развернулась и решительными шагами проследовала по коридору, брезгливо подобрав юбки и бормоча себе под нос: «Какое безобразие! Надо использовать отраву. Много отравы!»
Я сдавленно хихикнула себе под нос, забавляясь паникой, которая завладела тётушкой Мод из-за упоминания об одной-единственной безобидной мышке, но тут же горячий стыд объял всё моё существо. День ещё только начался, а я уже успела незаконно проникнуть в гардеробную матери, прочесть письмо, не предназначавшееся для моих глаз, подслушать чужой разговор и соврать любимой тётушке! Няня Бейкер оказалась права – единожды ступив на скользкий путь порока, человек и далее ввергает себя в пучину лжи и безнравственности.
Устыдившись, я направилась в столовую, пригладив волосы и промокнув платком лихорадочно горевшее от волнения лицо. В голове моей воцарился полнейший сумбур. Из прочитанного в письме мне стало доподлинно ясно одно – некий Ричард Фергюсон является давним знакомым моей матери, а из подслушанной беседы можно было недвусмысленно заключить, что она до сих пор хранит в своём сердце нежные чувства к этому человеку. Несомненно, именно поэтому её так взволновало известие о том, что он жив.
«Встреча с ним может погубить всю твою жизнь», – сказала тётушка Мод моей матери, и я представила незнакомого мне мистера Фергюсона безобразным великаном, который подходит к нашему дому и обрушивает на него свой исполинский кулак, сминая каменные стены, как хрупкую бумагу. Эта воображаемая картина ужасных разрушений и жестокая обида на мать (о, в этот момент я совершенно отчётливо понимала, что ни по отношению ко мне, ни к отцу она никогда не испытывала равных по силе чувств), и ещё что-то мутное, поднявшееся с самого дна моей души – всё это заставило меня остановиться и со всей страстью, на какую только способен ребёнок, воскликнуть: «Хоть бы ты умер, Ричард Фергюсон! Хоть бы ты умер навсегда!»
Вялая неприязнь к незнакомцу, дремавшая всё это время в моём сердце, в одночасье распустилась пышным цветком бурной ненависти. Эта вспышка ярости так испугала меня, что я чуть ли не бегом преодолела сумрачное пространство коридора, буквально ввалившись в столовую и заслужив этим тётин неодобрительный взгляд.
