– А ты, должно быть, та самая третья девочка? – женщина улыбнулась ещё шире, чем прежде, и наклонилась к Уле так близко, что та невольно отшатнулась.
– Её зовут Ула, Амандин. Познакомься, Ула, это Амандин Ронделе, наставница ветви ведьм и твоя будущая преподавательница, а это Нина и Алек Афанасьевы, вы будете учиться и жить все вместе.
Ула улыбнулась, Алек тоже кивнул ей в ответ, а Нина была так увлечена снятием шкурки с мандарина, что ни на кого не обратила внимания.
– Поздно вы, конечно, объявились, что и говорить! – всплёскивала руками наставница ветви ведьм. – Многое, очень многое придётся теперь навёрстывать! Но вам повезло, в этом году очень сильный набор, это хорошо, одноклассники вам помогут быстрее подтянуться! Ну не чудо ли, Джим, что все трое нашлись в одно время, да ещё и родились в один день! – Ронделе, видя, что дети очень удивились, защебетала быстрее прежнего: – Ах, Джим, ты, видимо, не счёл интересным упомянуть об этом столь занятном совпадении!
– Я думаю, нам пора двигаться дальше, – ушёл он от ответа.
– Конечно-конечно! Ещё только пару слов – завтра жду вас здесь же, приходите пораньше. Покажу вам школу, выдам учебный инвентарь, а тебе, детка, – обратилась она снова к Уле, – нужно будет найти персонального наставника!
Сорланд велел близнецам одеваться. Когда Алек натянул на себя женскую куртку, а Нина залезла в огромный пуховик, Ула невольно хмыкнула, таким комичным оказался вид её новых знакомых. Ула и в мыслях не имела ничего дурного, это был совершенно непроизвольный хмык, за который ей сразу стало стыдно. Ула тут же открыла рот, чтобы извиниться, но не успела.
– Чего эта пиявка посмеивается? – сказала девочка брату на русском. И пока учителя смотрели в другую сторону, закинула в рот ещё одну дольку мандарина.
– Откуда я знаю, познакомимся поближе – разберёмся.
– Вот ещё, с такой дружить, – отрезала Нина и снова смерила Улу суровым взглядом. – Видел, у неё глаза разного цвета?
Пока рыжая Нина переговаривалась с братом, Ула заметила, что волосы девочки, непослушные как солома, начали завиваться в локоны. На всякий случай Ула решила, что это ей померещилось. А извинения отложила на потом, как и признание, что она понимает то, о чём брат с сестрой между собой говорят.
Сразу, как только вышли из школы на улицу, Нина с Алеком обогнали учителя и шли впереди. Ула намеренно отстала, чтобы остаться позади всех. Её терзали стыд и обида одновременно. Стыд за то, что не сдержала смешок, а обида за то, что Нина сразу же напала в ответ. Сама того не зная, Нина сильно задела Улу. У Улы действительно были глаза разного цвета, и она этого очень стеснялась. Папа был кареглазый, мама – голубоглазая, а Уле досталось от обоих ровно по половине. Родители при случае старались напоминать, что в этом её уникальность, но Уле больше всего на свете хотелось быть как все. К тому же цвет глаз был не единственной её особенностью – Ула родилась с белоснежным родимым пятнышком за левым ухом, и волосы в этом месте выросли белыми как снег. Наверное, белая прядь не так бы бросалась в глаза, будь Ула блондинкой, но свои чёрные как смоль волосы она предпочитала носить распущенными, чтобы не привлекать внимания. Она давно решила, что уникальных глаз с неё достаточно.
Сорланд вёл троих новичков по извилистой тропинке к озеру, где на берегу одиноко громоздился большой несуразный дом. Здание расползалось во все стороны флигелями, росло башнями вверх, кренилось справа, проседало слева и выглядело не очень устойчивым. Вряд ли в архитектуре имелся стиль, характерной чертой которого был такой диковинный способ постройки, но, найдись он, этот дом считался бы эталоном.
На лужайке перед входом стояли качели и скамейки, на траве всюду валялись игрушки. Под навесом у стены громоздились дугообразные скейты, из которых вместо колёс почему-то торчали пучки прутьев.
Дети подошли достаточно близко, чтобы различить деревянную табличку, прибитую гвоздями к стене. «Сиротский приют» – сообщала выцветшая надпись.
– Почему тут написано «Сиротский приют»?! – такого девочка, у которой имелись живые и любящие родители, никак не ожидала.
Сорланд улыбнулся Улиному возмущению.
– Это юмор старика Гроотхарта. Наверное, раздобыл эту вывеску на блошином рынке или просто нашёл. Он мастак отыскивать диковины, которые никому больше не нужны. Вы полюбите его, – Сорланд заглянул в дом и прокричал: – Добрый день, Дáвид!
В доме было пусто. Низкий голос ответил снаружи, откуда-то из-за угла дома:
– Джим!
Следом за голосом показалась долговязая фигура, голову которой венчал красный ночной колпак. На ногах Гроотхарта были деревянные башмаки и толстые шерстяные носки, гармошкой сползавшие книзу.
– Новенькие? – он оглядел пришедших и жестом указал на открытые двери. – Добро пожаловать домой! Хех!
