И казалось, что долгое воздержание от этих чувств, которых я в недавнее время стал прикрывать тупой маской идиота, сыграло со мной в злую шутку, так как за неимением лучшего варианта, я тупо расплакался.
Не как там взрослые или люди, что потеряли, допустим, близкого человека, и не как подростки, у которых мысли слегка схожи с моими.
Нет.
Я заплакал как ребёнок, у которого забрали его любимую игрушку, и который желает поскорее найти свою маму и броситься в её объятия.
Последние ассоциации покинули меня, как и когда-то мои бывшие товарищи по оружию, что уже давно мертвы в эвакуированных секторах.
Нет смысла винить кого-то другого в своих же ошибках. Потому что виноват только я.
Все мои ошибки и жёсткие неудачи так или иначе касаются больше всего именно меня, а не других, и оттого мне просто обидно. Обидно, что я даже не знаю, как действовать дальше.
В рядах ополчения такой хрени не было. Сказали проверить сектор — ты выполняешь. Сказали помочь при битве где-нибудь в важной точке — ты выполняешь.
Всё просто и понятно.
Но здесь и не военная жизнь, и не гражданская. Я даже не знаю, как это по-простому назвать…
Я огляделся, услышав рык неизвестного существа.
Уже чисто на рефлекторном уровне я выхватываю пистолет и стреляю на слух. Успеваю выстрелить четыре раза, как на меня набрасывается четвероногое животное, что в тусклом, еле проходящем освещении спутника, выглядит очень…
Страшно.
И очень опасно.
Но я не ощущаю страха. Вместо него меня поглощает вселенская ненависть и жажда убивать. И не думая ни секунды, я, не сопротивляясь, отдаюсь полностью этому чувству, позабыв о каких-либо гнусных мыслях, что волочили секундой ранее мой мозг на все триста шестьдесят градусов вокруг планетного геоида.
Поэтому, как только она своими острыми клыками впилось в подставленное левое предплечье, я поочерёдно выпускаю два контрольных выстрела в череп этой твари. Раскрыв длинную пасть и освободив кровоточащую руку, как на периферии своего зрения замечаю ещё несколько будущих мёртвых туш.
Они рычат, вибрируют и ненавидяще смотрят на меня, всего такого усталого, бледного и одинокого. Они выглядят как красные монстры, покрытые бордовым мехом, где их зубы и клыки в закрытых пастях выглядят слишком нереалистично острыми. Их в общей сумме я насчитал девять, что очень хорошо.
Я со всей прытью подбежал к вещмешку, когда они ринулись навстречу. Достал два пистолет-пулемёта, переключил на одиночный и не прицеливаясь нажал на крючки.
Полилась кровь. Много крови.
Я был полностью опустошён.
И где-то в глубине отдалявшегося сознания я слышал этот нескончаемый смех:
— АХАХ-АХ-АХАХА!!! ХАХ-АХ-ХАХ-АХАХ-АХАХАХ-АХХ!!! АХ-АХА-ХАХ!!! ХАХА-ХАХ-АХА!!! АХАХ-АХ-АХА-ХАА!!! ХАХ-АХ-АХАХА-ХАХ!!! ХАХ-АХА-ХА-ХАХА! ХА! ХАХ-АХА-ХХА!!!
В вечнозелёном темнохвойном лесу, недалеко от неглубокой холодной реки и вдали от человеческой цивилизации, были слышны громкие выстрелы огнестрельного оружия, спроектированного ещё во времена первых шагов человечества к изучению космоса. Громкие и давящие заставляли вздрогнуть обычных людей, не привыкших к насилию. Тихие, словно хлопки, наоборот, с небольшим расстоянием становились едва отличимы от простого стука об дерево долотообразной птицы.
Когда всё успокоилось, и последнее дикое животное испустило свой последний выдох, лес вернулся в покой.
Оседлые птицы продолжили отдыхать в своих хорошо отстроенных гнёздах. К дополнению, в некоторых даже отогревались яйца, которые уже очень скоро увидят этот дивный мир, наполненный жизнью и свободой. Те, которые прилетели не так давно, чтобы набраться сил и отдохнуть, спали в наспех собранных из маленьких веток гнёздах, что могли рассыпаться лишь от одного дождя.
Лес погрузился в полную ночную тишину, не считая жалостливых стонов, вдохов и выдохов одного юноши, полностью обмотанного марлевой тканью, которая уже не выглядела чистой и неиспользованной. Перевязанные тёмно-красные пятна уродовали и устрашали его тело. От целого и нетронутого не осталось и следа.
Он волочился от боли, произнося неразборчивые между собой звуки:
«Маа-мааа…».
«У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У…».
«Аха-ха… — кашель. — Ахаха-хаха-хаха!».
«Больно… а-а-а… больно…».
«Выж-жить… Сме-смерть… Я-я… д-должен… под-дняться…».
И юноша поднимался, совершал очередную бессмысленную попытку, и… падал. Совершенно обречённо и неуклюже, что нормальному человеку стало бы смешно от всей действующей картины.
Но он не переставал, пока последние силы не покинули его с последним отчаянным рывком, упав и тяня правую переломанную руку к набросанной в кучу одежде, в которой глубоко спала лишённая сил девушка.
Ощущение того, как ты приходишь в сознание не могло не радовать.
И я был рад.
Очень.
