Тем более, когда осознал, что нахожусь в тепле и уюте, хоть и не в очень ровном и меняющемся, так как это бензиновый автомобиль, за единственным доступным мне окном которого проплывали хвойные кроны елей, покрытые белым снегом. Понял я это по салону, где, разлёгшись на всём заднем сидении, я просто смотрел в никуда. Силы-то были, только провалялся я чёрт знает сколько, и кто сейчас за рулём для меня остаётся неизвестным.
Поэтому первым делом я решил убрать в пучину памяти одну тревожную мысль.
— Уонка, ты ли за рулём? — очень хрипло сказал я. Скорее всего пролежал в отрубе где-то три дня.
Через секунду я услышал до боли знакомый и чёткий голос.
— Да, Михаил, — её интонация была мне непонятна, но оттого и проста. Вряд ли что-либо в корне поменялось.
Я кое-как приподнял голову, дабы лицезреть своё тело, которое было в не в самом лучшем состоянии — худое и лишённое трети восстановленных когда-то мышц. Меня эта картина уже не волновала, так как это было необходимой мерой, чтобы…
Чтобы что?
— Что произошло? — медленно спросил я, слегка наклонив голову в сторону девушки.
Я ждал её ответа ровно шестнадцать секунд.
— Мы шли в лес, — спокойно начала Уонка. Я не мог видеть её лица, но представлял его очень усталым и забитым. — Вы спросили зачем-то меня о реке, а после… — она вставила многозначительную паузу, как мне показалось. — всё как в тумане. Просыпаюсь утром следующего дня, как вижу перед собой море крови, множество трупов хищников и тебя, буквально зашторенного окровавленными бинтами…
Она замолчала.
— Михаил, что случилось? Можешь рассказать, если не секрет? — она спрашивала меня так, словно была для меня очень и очень близким человеком. Однако нет, она сильно ошибается думая, что таким образом меня можно взять.
— Ты ведь понимаешь, что я ничего не скажу.
— Да, — согласилась Уонка. — Но я также должна знать тебя, потому что от этого зависит моя жизнь.
Я промолчал.
— Ты можешь не рассказывать, но… — она тяжело выдохнула. — В худшем случае я не смогу в полной мере тебе доверять, а в этом мире на доверии держится практически всё, — закончила Уонка.
— Знай, что я… — а чего я вообще хочу? — вообще не ебу, куда мне идти и что делать.
— Оу… — удивлённо протянула Уонка. — Так значит… ты заблудшая душонка? — спросила она с непонятной интонацией.
— Не понял о чём ты.
— Мне и не надо чтобы ты понял, Михаил, — я прямо представил, как она покачала головой. — Просто… откуда ты? Скажи мне ещё раз, я забыла.
Я протяжно выдохнул.
— Из Федерации, прямиком из Галактики Квадрата. Был офицером при ополчении. Думаю, тебе достаточно и этого.
— Да, достаточно, — пробормотала она.
— Что ты делала, пока я был в отрубе? — уже спросил я.
— Я за тобой ухаживала, — ответила Уонка. — Кормила мясом тех волков, которых ты убил, подлечила тебя, как смогла, и поборола заражение в левом предплечье. Было очень близко.
— Волки? — негромко повторил я.
— Да. На нас… кажется… напала стая волков… Две, если считать по численности.
— И как я… разобрался с ними?
— Почему ты спрашиваешь? Разве не ты сам должен знать ответ на этот вопрос?
— Ты права, но я… — и лениво почесал голову. — вообще ничего не помню. А если и пытаюсь, то всё как в вакууме — ничего.
— Единственное, что я могу сказать тебе, так это что у всех них были, как и огнестрельные ранения, так и физические в виде сломанных черепов и… — она замолкла.
— И?
— Я просто поражена, Михаил, просто знай это, — только и проговорила она своим привычным грубым акцентом, что вызывал диссонанс при виде её хрупкой и бледноватой внешности.
А ехали мы, как я понял, вдоль леса. Как взяли направление в столицу, так в общем-то и не меняли. Сейчас нам только и остаётся, что сидеть в окружении тишины, да негромкого гула двигателя с мягким ощущением сцепления шин с дорогой, с редкой ночёвкой где-нибудь подальше от дороги и ближе к кювету. Было, конечно, неприятно, что она помогала мне ходить в туалет, но здесь, я думаю, можно обойтись без комментариев.
Честно, мне было о чём подумать. Можно начать вообще с чего-нибудь. Здесь без разницы.
Я изменился.
Это можно считать подтверждённым фактом, что имеет под собой несколько неопровержимых мною высказываний. Базируются они на том, что моя речь, мысли и слова, что я использую обычно — видоизменились. Где-то немного, где-то неощутимо, а где-то сильно и очень заметно. Так, например, я матерился лишь в редких случаях, только когда этому способствовала сама ситуация. Сейчас же, я могу с лёгкостью и без задней мысли проговорить «блять», «пиздец» или «сука». Также, мои мысли, которыми я прокладываю дорогу к истине или хоть к какому-нибудь заключению, заметно видоизменились. Их постановка, структура и используемые слова, которых я либо использовал лишь в редких случаях, либо не использовал вовсе. Может быть, изменилось во мне ещё что-то, но мне как-то уже побоку это. Пусть будет что будет.
