Возвращаясь через лагерь, Рэймонд улыбался при мысли о прелестной мисс Фонтейн. В ней были пряность и дерзость, которые, казалось, снова вдохнули радость в его душу. Война, беженцы и безвременная кончина его брата Джеррольда подорвали его обычно жизнерадостный подход к жизни. Он видел больше смертей, чем хотел бы, и больше отчаяния, чем мог бы вместить мир. Люди умирали, страна была разорвана на части, а его матери в Новом Орлеане приходилось по частям распродавать свое имущество, чтобы прокормиться. В последние несколько недель он думал, что солнце никогда больше не засияет в его душе, но присутствие Сэйбл, казалось, изменило это. Да, за время пребывания здесь у него было несколько тайных связей, но они никогда не были чем-то большим, чем взаимное удовлетворение потребностей. Сэйбл Фонтейн будоражила его кровь. Желание узнать ее получше и, возможно, затащить в постель заставило его снова почувствовать себя живым.
В тот вечер, когда Сэйбл и другие женщины ужинали возле палатки миссис Риз, Сьюки, молодая женщина, которой утром взяла одежду майора, спросила:
— Что он тебе сказал?
Поскольку Сэйбл никогда раньше не участвовала в их беседах, ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, что вопрос был адресован ей и что Сьюки имела в виду майора. Она пожала плечами.
— Ничего.
Она вернулась к бобам на своей тарелке, надеясь, что на этом все закончится, но, конечно, этого не произошло.
Пейдж, подруга Сьюки, холодно добавила:
— Он был там слишком долго, чтобы просто молчать.
В последовавшей тишине Сэйбл поняла, что они не закроют тему, пока она не ответит, поэтому она сказала им правду.
— Он пригласил меня поужинать с ним.
— Видите, я знала, что она там флиртует, — огрызнулась Сьюки. — Так когда ты пойдешь?
Сэйбл вытерла тарелку остатком черствого хлеба.
— Я не собираюсь идти.
Они уставились на нее так, словно у нее только что выросли крылья.
Бриджит, которая до этого молчала, спросила:
— Ты шутишь, да?
Сэйбл покачала головой.
— Нет.
— Разве ты не видела, какой он красивый? — спросила Сьюки.
— Ты знаешь, насколько он богат? — вставила Пейдж.
Сэйбл честно ответила:
— Мне все равно.
Очевидно, это был не тот ответ, которого ожидали женщины. Их ошеломленные лица заставили ее улыбнуться.
Бриджит съязвила:
— В этом лагере нет ни одной женщины, которая сказала бы ему «нет».
— Тогда я пойду ему на пользу. Ни один мужчина не должен получать все, что он желает.
Когда несколько женщин покачали головами в ответ на ее слова, она спросила:
— Что не так?
— Ты просто не такая, как мы ожидали, — призналась Сьюки.
— А чего вы ожидали?
— Кого-то, кто не будет справляться с работой и постоянно жаловаться.
— Почему?
— Из-за того, как ты выглядишь и говоришь.
Сэйбл оценила их прямоту. Она задалась вопросом, сколько людей смотрели на нее с такой же неприязнью. Ее раздражало ошибочное мнение, что светло-коричневая кожа и изысканная речь автоматически делали ее другой. Независимо от цвета кожи или происхождения, рабыня оставалась рабыней.
Конечно, были и такие, кто пользовался своим положением домашних рабов и помыкал теми, кто трудился в поле; на самом деле, она знала нескольких таких раздражающих людей на плантациях неподалеку от своего дома. Но домашние рабы бывали разных мастей. Среди них были те, чья кожа имела бледный оттенок, свидетельствующий о смешении рас, и другие, чьи лица отражали истинный цвет кожи их африканских предков. Опал, экономка дома Фонтейн, никогда не допускала никаких различий; никто ни над кем не властвовал. Если кто-то из ее подопечных и считал себя лучше, он знал, что нужно держать это при себе.
— Так ты действительно не собираешься с ним ужинать? — спросила Сьюки, все еще не веря своим ушам.
— Нет.
Они продолжили качать головами, прежде чем перевести разговор на другую тему.
К удивлению Сэйбл на следующее утро другие женщины начали обращаться к ней по имени, а не «Эй, ты!». Бриджит, которая казалась самой дружелюбной, называла ее Фонтейн.
Они показали ей, как обжаривать зеленые кофейные зерна, которые продавал лагерный продавец, поделились с ней некоторыми сплетнями и по большей части относились к ней как к одной из них. Перемена в их отношении заставила ее задуматься, не изменил ли вчерашний разговор их мнение о ней. Сэйбл всегда была прямолинейна, поэтому она обратилась к Дороти, самой старшей женщине.
— Потому что ты одна из нас, не лучше и не хуже. Не важничаешь, не жалуешься.
Сэйбл приняла это простое объяснение так же, как и их недавно предложенную дружбу.
Следующий день принес еще больше стирки и еще больше тяжелой работы. Он также принес встречу с потерявшимся ребенком.
Сэйбл заметила его, когда возвращалась из уборной. Он сидел на земле и выглядел таким печальным, что она остановилась, а затем огляделась, чтобы посмотреть, нет ли поблизости его родителей. Не увидев никого, она наклонилась и спросила:
— Как тебя зовут, малыш?
— Патрик.
На вид Патрику было не больше шести или семи лет.
— Где твоя мама, Патрик?
Он начал беззвучно плакать.
— У меня ее нет.
Она почувствовала, как сжалось ее сердце.
— А папа?
Он покачал головой.