Он внезапно прервался, потому как перед моими глазами поплыло пространство, и голова так закружилась, что все тело мотнуло энергично вправо, а потом также враз влево. Наверно, я врезался в плечо военюриста первого ранга милиции, так как в следующий момент, когда пришел в себя, вновь восстановив возможность руководить телом Виклины, почувствовал, как он придерживает меня под левый локоть, с беспокойством заглядывая в лицо. Во взгляде его карих глазах окутанных сверху розоватой склерой внезапно отразилось прекрасное лицо Лины, формой своей так похожее на сердечко то, которое рисуют, признаваясь в любви. А ее легкий горько-миндальный запах прямо-таки ударил в нос, словно впаивая навсегда аромат истинной любви в нейроны моего мозга, в личность или душу.
— Религия, одна из форм общественного сознания опирающаяся на чудодейственные силы или существа, — долетел до меня голос Ближика, и я в первый момент занятый любованием отражения Лины в его глазах даже не понял, что губы военюриста не шевелятся. — В нашей научной среде является всего-навсего одной из утопических концепций. И всегда рассматривается как особое образование, которое при ином развитии общества могло выполнять важные функции его развития и прогресса.
Я чуть-чуть качнул головой, и только теперь приметил, как шевельнулись полные губы Ближика, а после однократно дернулся вверх заостренный кончик его узкого носа, будто принюхиваясь ко мне или все-таки к Виклине.
— Вам дурно, Лина? — снова зазвучала его речь, и я догадался, он этот срок молчал, а пояснения о религии, видимо, информационно дошли до моего мозга несколько позднее, чем были озвучены им.
— Все пучком, — отозвался я, и мне показалось громкость только, что мною изданного оказалась схожа с шорохом. Поэтому я вздохнул глубже, и полностью подчиняя себе тело Лины, сказал много громче, — все в порядке, Ближик.
Он, тотчас ступил в сторону, и выпустил мой локоть из хватки. А я к собственному удивлению заметил, что мы с ним, оказывается, остановились перед широким перекрестком, который по правую сторону, расширяясь, переходил в прямоугольную площадь. Ограниченная с трех сторон двухэтажными зданиями (чьи стены облицовывали панели с зеркальным отражением), сама поверхность площади была покрыта темно-серыми, каменными плитами со стеклянным отливом и зеленовато-желтыми, мелкими вкраплениями (в лучах Усил поблескивающих отдельными каплями). Перед боковыми двумя зданиями располагались широкие цветники, обращающие на себя внимание растущими на переднем плане низкорослыми растениями голубых, лиловых, розовых колокольчиков и очитка, да словно обрамленных рослыми цветами белой, розовой, желтой и даже красной махровой мальвы. К моему удивлению и колокольчики, и мальва здесь не были рослыми растениями, а смотрелись только втрое уменьшенными клонами своих земных собратьев. Яркость цветов была так насыщенна, что слепила глаза, а окантовка из зелени листа и стеблей и вовсе казалась сочной, будто вчера распустившейся или хорошенько помытой водой.
Такими же эффектно красочными смотрелись расположившиеся вдоль клумб со стороны зданий вставленные в высокие золотистые флагштоки красные флаги. Хотя к этим знаменам правильнее было бы применить слово стяги. И это не только из-за их клиновидной формы, но и по причине имеющихся на концах двух, а то и трех косиц, довольно длинных. На самой ткани тех стягов, почти в центре, изображенные перехлестнутыми золотые серп и молот собственными ручками подпирали золотую восьмиконечную звезду.
Несмотря на как таковое отсутствие ветра флаги развивались, точно их движение, появление на поверхности ткани волн и складок, было вызвано искусственным путем. Ну, там нагнетанием воздуха.
Впрочем, сама площадь на первый план выводила скульптуру, повторяющую наш знаменитый памятник «рабочего и колхозницы», расположенную перед центральным зданием. Только в этом случае монумент был зрительно ниже земного, стоял не на постаменте, да и в руках «рабочий и колхозница» держали не серп и молот, а все тот же клиновидный, красный стяг. И хотя сам флаг развивался, от него во все стороны расходились, устремляясь вверх, касаясь боковых зданий, темно-серой со стеклянными отливом плитки покрывающей поверхность площади, широкие лучи, общим своим расположением создающие голографическое изображением восьмиконечной, выпуклой красной звезды.
Вся площадь, голографическая звезда, флаги, клумбы с цветами и, похоже, отдельные капли зеленовато-желтых вкраплений на плитке отражались в зеркальных панелях зданий, создавая эффект движения цвета, колыхания ткани стягов, отдельных вспышек красок и вибрации. От мерцания всего этого пространства у меня вновь закружилась голова, и вероятно, тело Лины опять качнулось.
