— Хорошо, что это я к тебе зашел, не твои родители, — все с той же назидательностью дополнил друг и глянул на меня с каким-то затаенным беспокойством, словно видел умалишенного. — Представляю, чтобы могла подумать твоя мама, увидев таблетки.
Влад всегда уважительно отзывался о родителях. Не важно моих ли, его ли. Точно внутри него жило какое-то иное понимание родственности, кровности. Помню, еще в подростковом возрасте на все наши «шнурки в стакане», «родоки» никак не откликался, неизменно называя мать — мамой, отца — папой, никогда не поддерживая нас (впрочем, и не осуждая). Так словно сам всегда сторонился этой грубости, не желая ее использовать в отношении самых близких каждому человеку людей, его родителей. И если поначалу одноклассники надсмехались над его слюнтяйством, то в дальнейшем за эту черту стали уважать.
Уважать…
Конечно, только те, которые сами смогли повзрослеть, помудреть, словом вырасти.
Я, разумеется, к таким ребятам не относился. До сих пор оставаясь сопливым подростком, по-видимому, без права мудрости.
Однако это было до снов…
До этого яркого, четкого переселения в тело Лины.
Оно как не только впервые обратил внимание на только, что выраженное Владом в отношении моих родителей беспокойство. Но и внезапно подумал, что и впрямь поступил опрометчиво, оставив упаковку таблеток на виду, а именно под тахтой, куда бы в первую очередь заглянула мать… точнее мама. А потом я вспомнил о Лине. И вовсе с ужасом представляя себе ее пробуждение там на Радуге. Может и в знакомом месте, городе, но с незнакомым мужчиной, с которым уже более получаса куда-то шла и о чем-то болтала.
Теперь меня, так-таки, обожгло ревностью от того, что этот «дон жуан», с наползающими на середину глаз верхними веками, будет прижимать к себе Линочку, когда ей станет дурно. Выпытывать о ее состоянии, вдыхать ее ни с чем несравнимый запах напитанный сладостью распустившихся цветов, свежестью и необычайным пряным ароматом, напоминающим горько-миндальный, терпкий вкус. Запахом который мог бы изменить мое отношение к этой жизни, близким людям, друзьям, семье… Который уже сейчас изменил мое отношение к любви.
И мне вдруг так захотелось рассказать Владу о ней, о моей Лине, ее нежной бледно-белой коже с розовым оттенком, в лучах света и вовсе переливающейся, о ее темно-синих глазах и светло-красных идеальной формы губах.
— О, да ты брат влюбился! — послышался насмешливый ответ друга, видимо, я даже не приметил, как заговорил вслух, начав рассказывать об объекте моей любви. — Познакомишь ее с нами.
Под нами он имел в виду свою супругу Светланку и сына Андрея, также включая в этот круг и моих родителей.
— Нет, — не задумываясь, откликнулся я, понимая, что совсем не должен был рассказывать о Лине, беспокоясь о том, что в состоянии этого мгновенного забытья мог наговорить много лишнего. Поэтому я, медленно поднявшись, передислоцировавшись на тахте, сел, прислонившись спиной к ее стенке, придержав левой рукой свою чумную, и как оказалось, переполненную болью голову, надавив на висок всей поверхностью ладони. А сам с беспокойством подумал о Лине… Вновь о Лине, о ее самочувствие, и не будет ли у нее болеть голова также, как сейчас болит она у меня. Ведь мы как-никак астральные двойники… Инь — ян, женщина — мужчина, ночь — день, темное — светлое, возможно даже зло — добро. Только в нашем случае все темные стороны нес я, ни Линочка… Впрочем, и само понятие зла, добра, темного, светлого становилось каким-то размытым, основанным только на том, чему с малолетства учили нас родители, учителя. Одно облагораживая, другое низвергая до адских пучин… Куда мы летели от престола бога на вечные мучения из-за собственного свободомыслия и греха.
А, впрочем, всего-навсего действовали, думали в пределах дозволенного нам религиозными догмами, сформировавшимися при наших далеких предках которые, в отличие от людей с планеты Радуга, боялись верить в собственные силы и ассоциировали свою планету не с небосводом, а только с землей, низом, полом, грунтом.
— А, что так? — встрял в мои несколько корявые от боли мысли Влад, и уселся прямо на цветастую простынь застеленную на тахте, сместив вправо одеяло.
«Свин такой», — подумал я, и, сам поражаясь собственным мыслям, оно как чистоплотностью никогда не отличался.
— Слушай так башка болит, дай таблетку, — уклончиво ответил я, совсем не собираясь ничего более рассказывать, да туго качнул тяжелой, будто после одурелого похмелья, головой, ощутив боль и по всей длине позвоночника.
— Ты, по-моему, и так таблеток слишком много выпил. Нафига только я не понял? — теперь он убрал с голоса всякую назидательность, сменив ее на беспокойство, которое всегда во мне вызывало ответное раздражение.
Вот и сейчас я прямо-таки вспылил протестом против этого наставления, волнения и обобщенно присутствия тут Влада, очень даже злобно протянув:
