Однако исполнение ее никак не осуществлялось, несмотря на то, что я стал почасту прибегать к таблеткам снотворного, особенно если не было моей смены в автопарке. И хотя я однозначно попадал во сне на Радугу, и в тело Лины, но наблюдал опять за всем со стороны, лишь едва касаясь ее мыслей, личности или все-таки души. Ни разу за весь этот срок, в который вошли четыре недели, я не сумел полноценно переселиться так, чтобы ощутить подвластность тела моей девочки. И вновь я располагался внутри ее головы, или где-то возле глаз, чтобы наблюдать за происходящим, или видеть сами события лишь как отражение в зеркале. А четкость творящегося вокруг Лины заволакивало туманом, то ли это у нее кружилась голова, то ли так видел один я.
Однако даже в таком тумане я отмечал подле моей девочки чаще других Беловука, изредка Синю, и Горясера. И если к ее родне я относился спокойно, то после встреч с Беловуком, пробуждаясь, открыто психовал. Я прямо-таки рвал и метал, не скрывая собственного гнева, не то, чтобы в кругу семьи, но даже и на работе. Потому не раз получал от руководства нахлобучку и предупреждения. Оно как яростные мои срывы выливались в основном ссорой с кондуктором, который со мной работал на линии, или недовольством на несчастных пассажиров, неудачливо так попавших под мою горячность.
— Может тебе взять отпуск, — сопереживая моим неприятностям, говорила мама, и ласково поглаживала по волосам, которые за последнее время значительно отросли и теперь лежали на голове паклей, оправдывая мое детское прозвище «рыжий».
Я, впрочем, никогда не отзывался на такое предложение, боясь, что количество выпитого мною снотворного тогда, непременно, приведет в больницу. Однако теперь я не отмахивался от проявленной мамой заботы, нежности, точно стал более ранимым от правящих во мне чувств и потому нуждался в поддержке.
Интересным в моем перемещение было и то, что я вновь обрушивался в собственное тело при возвращении. Словно до этого проходил сквозь натяжной, перламутровый потолок, с дополнительным потолочным выступом в который были встроены светильники, прилетая откуда-то сверху, под аккомпанемент пиликающего звонка будильника. Ощущая, как вибрируя, подергиваются мои конечности, и, широко раскрываясь, торопливо заглатывает воздух рот.
Создавалось такое впечатление, вроде один раз попробовав полноценное перемещение в тело Лины, теперь я должен был заслужить его. А может должен был, что-то сделать для этого. Не только глотать таблетки снотворного, а измениться изнутри, снаружи.
Измениться…
Я и изменился. Так, что меня перестали узнавать знакомые, друзья, близкие.
И я говорю не только о психах. Я имею в виду нечто другое.
Хотя бы мое отношение к самой жизни, природе.
Раньше я этого никогда не делал. Никогда не замечал красоты моей планеты. А сейчас, неизменно выходя на улицу из квартиры своего дома, я втягивал носом морозный дух моей планеты, и, вздев голову, всматривался в далекий черно-фиолетовый, бархатный небосвод Земли, наполненный серебристо-белыми звездами. Крупные, в парящей морозной дымке ночи, звезды мерцали не просто синими, но и зелеными, красными цветами, они точно маяки зазывали меня в эту красочную бесконечную даль, где жизнь сосредотачивалась, очевидно, не только на планетах Земля и Радуга. Лишь иногда сияние звезд застилали долгие, рыхлые полосы плывущих облаков, почему-то кажущихся в ночи не белыми, а синими. Еще реже их прерывистое сияние затемнялось ореолом, отбрасываемым от светящей круглой поверхности, Луны, визуально кажущей свою более темную гористую местность и относительно светлые куски равнин, морей.
В такой момент я думал о Лине, представляя, место ее планеты в этом огромном пространстве Галактики или все же самой Вселенной.
«Лина! Линочка!» — шептал я, не то, чтобы боясь крикнуть, просто понимая ни крика, ни шепота она все равно не услышит. Не поймет, не оценит мой душевный порыв, точно также как всегда я не мог, не умел ценить чувства, сердечную привязанность людей находящихся подле меня.
Желание увидеть Виклину, людей ее планеты, таких улыбчивых, счастливых и довольных собственной судьбой, жизнью спровоцировало во мне интерес к истории, особенно к истории Советского Союза.
Почему?
Потому как «общий» политический строй со свойственной ему общественной собственностью на средства производства, полным социальным равенством, отсутствием классового и национального различия, разграничения между городом и деревней, умственным и физическим трудом, уж очень сильно согласовывался с коммунистическим строем планеты Земля. Покуда существующим только в утопических теориях мыслителей, экономистов девятнадцатого века. Может быть, потому как на Земле всегда была и правила религия, которая в сочетании с капитализмом, увы! никоим образом не могла привести человечество к идеальному обществу. Не прав был Ближик и те философы, ученые планеты Радуга, которые так предполагали.
