— Да, с чего ты решил, что я эти таблетки пил. Они уже месяц у меня под кроватью валяются. А башка болит, потому как я пить не умею. И вообще я не пойму, каким образом ты попал в мою квартиру. Мне, кажется, я дверь тебе не открывал.
Это я сказал на тот случай, если ее Владу открыла Лина. Ну, в плане, если она какое-то время замещала меня в моем теле. Возможно же, что не только я ее замещал, но и она меня.
— Нет, ты мне дверь не открывал, — незамедлительно проронил друг, и чуть повел носом в мою сторону, видимо, проверяя царящие вокруг запахи на соответствие полученным объяснениям. — Меня попросила заглянуть к тебе Анна Леонидовна. Ты, брат, сутки не отвечаешь на ее звонки, и она очень волнуется.
— Сутки? — переспросил я, в душе крайне радуясь, что Лины в моем теле не было. Так как я бы не хотел, чтобы она увидела грязь моего жилища и бесстыжее поведение, словно кричащее со всех сторон. Одновременно, поражаясь услышанному от Влада, и не столько связанному с волнением мамы, сколько тому, что я не брал трубку телефона уже сутки. Видимо, сутки после ее ухода. Но, этого не могло быть, я ведь провел на Радуге не больше трех с половиной часов. И где же тогда пребывал все остальное время…
Время.
Это не менее двадцати часов. Неужели та темнота, черно-махровая, плотная, в которой как мне, показалось, пропало всякое движение, звук, и остановилось время, и похитила эти двадцать часов моей жизни.
Домыслил я, и, сместив левую руку, до этого поддерживающую мою голову вниз, ощутил как теперь и она, переполнившись болью, ослабела.
— Анна Леонидовна сказала, что ты не берешь трубку, а ехать к тебе она не может, так как Степан Ярославович того ей не позволяет. Поэтому я к ним зашел, взял ключи и более получаса пытаюсь привести тебя в чувство, — продолжал между тем Влад, точно и не замечая отсутствующего взгляда у меня, все еще упертого в нанесенный рисунок на моей простыни. К собственному удивлению, на котором я отметил знакомую мне клумбу на площади города Углича, планеты Радуга, где также голубые, лиловые, розовые колокольчики и очитки обрамлялись белыми, розовыми, желтыми, красными мальвами. И здесь яркость изображения была такой насыщенной, что ослепила мои глаза, а окантовка зелени листа и стеблей навеяли тоску о той планете, о близости Лины… Линочки… моей девочки…
Резкая боль от воспоминания о Виклине прокатилась по всем телу, начав собственное движение с кончиков пальцев на ногах и руках и выплеснувшись итоговым всплеском в голову, в мозг так, что на мгновение я увидел перед глазами широкую лопасть белого вентилятора. И почему-то предположил, что двадцать часов времени провел не в плотной, пустой черно-махровой темноте, а именно под этим движущимся и словно меня наматывающим вентилятором.
— Раз ты мне не дашь таблетку, и испортил весь сон, не позволив основательно отоспаться от попойки, тогда проваливай отсюда, — довольно грубо протянул я, прерывая разглагольствования друга на полуслове, и той единой досадой возвращая присущее мне хамство и эгоизм. Я медленно перевел на него взгляд и улыбнулся, несмотря на боль, все еще выплескивающуюся покалыванием в мою кожу, дополнив, — а с Линой я тебя никогда не познакомлю. Ни тебя, ни Светку, никого… Потому как она недосягаема, для таких придурков, каким являюсь я.
Уж и не знаю, зачем я это сказал, почему, наконец-то, сознался своему другу о собственной неполноценности, как человека взрослого, тридцатилетнего. Не имеющего права называться любимым сыном, супругом, отцом. Может быть потому, как побывав на иной планете, в другом обществе, теле, несомненно, лучшем повзрослел, избавившись от подростковых предрассудков, всегда и во всем ставить себя во главу угла. А может быть потому, как впервые в своей жизни влюбился. И объект моей любви стал для меня не просто не доступным, а, так-таки, недостижимым, не только в понимании удаленности, но и собственного совершенства, чистоты, ума, красоты.
О Лине я теперь думал сутки напролет.
Еще никогда, ни одна женщина, девушка, девочка не занимала так мои мысли, что я переставал быть самому себе хозяином.
Еще никогда не охватывало меня такое дикое желание хотя бы взглянуть, дотронуться, ощутить Лину. Пусть через фотографию или зеркало, пусть даже через ее тело.
Теперь это стало не просто желание, интерес посмотреть тот мир.
Теперь это превратилось в навязчивую идею, с которой я ложился и вставал, с которой я ходил, дышал, ел.
