Я посмотрел в карие глаза этой женщины, которая стольким меня одарила и нежными, полными любви ночами, и поддержкой, заботой, и сутью отцовства и опять ощутил себя недостойным тех чувств, одновременно, впервые отметив красоту Маришки. Ее чистую с легким золотистым загаром кожу лица, которое подчеркивалось широким и высоким лбом, округлыми боковыми формами и заостренным в нижней части подбородком. У нее был вздернутый нос с округлым кончиком, широкие полные губы и припухлые глаза (не то, чтобы отекшие от слез или болезни, просто будучи по жизни такими) обрамленные темно-русыми ресницами и изогнутой линией бровей. Марина всегда следила за собой и даже сейчас имела безупречную прическу каштановых не длинных волос, частично прикрывающих большой прядью зачесанной набок лоб, матового оттенка макияж на веках и серовато-розовую помаду на губах. Ее подтянутую, спортивного типа фигурку в облегающих голубых джинсах и шерстяном, коричневом свитерке, совсем не портил белый халат, накинутый на плечи.
— Здравствуй, Мариш, — с не меньшей нежностью откликнулся я, тем приветствие, словно позволяя ей к себе приблизиться и забыть наши распри, ссоры, виновником которых, конечно же, всегда являлся я.
Жена тотчас выпустила из хватки плечики Алёнки, и та мгновенно сорвавшись с места, кинулась ко мне, нескрываемо обрадовано взобравшись на койку и утонув в моих объятиях. Дочь была точной копией моей супруги, как и я, повторял чертами лица собственного отца. А отличалась от нее только зелено-карими глазами и русыми с легкой рыжиной волосами, заплетенными в тугую косу. Марина, закрыв за собой дверь, приблизилась к моей койке неторопливо, и, опустившись на стул, с наблюдаемой ревностью глянула на прижавшуюся ко мне дочурку. Точно и сама мечтала, вот также прижаться, однако, не смела себе того позволить.
Я, чуть подавшись вперед, сел на койке и Алёнка, отклонившись, вскинула руку вверх и погладила меня по щеке, сдержав движение ладони на коническом подбородке. А я глянул в карие глаза сидящей рядом Мариши и внезапно подумал с тоской о Лине, о ее темно-синих объятых розовой склерой очах.
— Папочка, — затараторила дочь, и вновь прижала свою головку к моей груди. Будучи еще ребенком, она дарила любовь не по принуждению, обязанности, а по порыву души. Поэтому ее голос слышимо для слуха наполнился трепетанием. — Мы так с мамой испугались за тебя. Так плакали, — продолжила она делиться. — А бабушка звонила и тоже плакала, говорила, что ты можешь стать совсем больным и даже инвалидом.
— Ну, это бабушка загнула, — усмехаясь, отозвался я и прикоснулся губами к рыже-русым волосам дочурки. — Я просто приболел, ничего большего Алёнка. Скоро выйду из больницы и мы пойдем с тобой в парк, прокатимся на каруселях, чертовом колесе и посмотрим на наш город с высоты.
Я как-то резко прервался так, словно передо мной начертались бесконечные лесные пространства планеты Радуги, виденные сверху с медленно движущейся кабинки канатной дороги, освещенные рассеянными крупицами звезд и светящейся полосой Млечного Пути. И тотчас глубоко вздохнул мечтая ощутить запах того мира и горьковато-миндальный аромат моей любимой Лины.
— Тебе плохо, Ярушка? — заботливо спросила Марина, возвращая меня в настоящий момент времени и ее низкий грудной голос наполнился беспокойством. Она торопливо потянулась, и, ухватив дочку за руки понудила на себя, сняв с моей койки и поставив на ноги.
— Нет, все хорошо, — ответил я, нисколечки не кривя душой и радуясь тому, что могу видеть их обоих. — Спасибо тебе, что пришла. И знаешь, Мариш, ты прости меня за все дурное, что я натворил. За грубые слова, которыми тебя обидел. Ты права я самый настоящий избалованный эгоист и бессовестный хам.
Руки жены, сжимающие предплечья Алёнки зрительно дрогнули и кончики всех десяти пальцев, на которых ногти были коротко подстрижены и окрашены в нежно-голубой цвет, побелели. Казалось, они впились в поверхность шерстяного белого платья одетого на дочери, будто стараясь найти в нем опору. Еще не более секунды и дрогнули широкие полные губы жены, а потом из глаз, выплеснулись, смывая остатки черной туши с ресниц, слезы. Она теперь развернула дочь к себе, и, прижавшись к ее груди лбом, сокрыла и сами слезы, и лицо от меня, дрожащим голосом проронив:
— Я думала. Думала, что потеряла тебя. Так и не успев сказать тебе самого главного. Сказать, что люблю тебя несмотря ни на, что. Люблю, дурака такого!
Я медленно развернулся на койке, и, спустив с нее ноги, встал. Я был все еще очень слаб, потому меня качнуло вперед, а потом назад. Впрочем, я устоял, преодолевая слабость, ощутимую тяжесть внутри головы и груди, и шагнув вперед, обнял Маришку и Алёнку.
Моих таких маленьких девочек: дочь и бывшую супругу.
