Хотя сейчас слово «бывшая», как-то болезненно резануло мое самолюбие. Болезненно и неожиданно. Так как в связи с рождением Алёнки это самое сравнение «бывшее» перестало укладываться в голове. Ну, в самом деле, если ты вырос и живешь отдельно от родителей, разве они стали для тебя «бывшими». А рождение ребенка и вовсе связывало тебя с супругой пусть не чувствами любви, но единой ответственностью перед жизнью вашего общего потомства.
Впрочем, в моем случае я был окружен любовью, был любим. Любил ли я Марину, разумеется, нет. Хотя сейчас прижав к себе девочек, я через дрожание тела Маришки ощутил острое желание вот так прижать к груди Лину. Обнять, поцеловать или на крайний случай прикоснуться к ней. К ее гладким щекам, светло-красным от природы губам. Я желал быть рядом с ней, смотреть на нее и слушать…
— Ну, чего ты расплакалась, Мариш, — преодолевая состояния головокружения собственной души, личности, мозга сказал я. Всеми силами стараясь отвлечься от душевной боли и как-то поддержать такого же несчастного, как и я, только плачущего по мне. — Нашла из-за кого плакать, — дополнил я, и, наклонившись, поцеловал в макушку головы сначала дочь, потом жену, — из-за эгоиста и бессовестного хама.
Я это сказал совсем не затем, чтобы ее поддеть, просто сейчас соглашаясь с ее выводом, впрочем, вызвал конечной фразой еще большие рыдания, которые теперь поддержала и Алёнка. Мне, наверно, надо было сказать, что я проживу еще сто лет, и не стоит из-за случившегося так расстраиваться. Но я не стал это говорить.
Не стал, потому как знал, несмотря на отравление паленым алкоголем и таблетками, я еще раз смешаю одно с другим лишь бы только попасть на Радугу, соприкоснуться с их удивительно-правильным обществом, и естественно, ощутить Лину… Ощутить хотя бы изнутри.
Выписали меня из больницы две недели спустя моего личностного, духовного или нейронного возвращения на Земле. Вновь удивив меня тем, что в бессознательном состоянии я провел двое суток, хотя на Радуге вряд ли находился больше пяти часов.
Мне все-таки пришлось пройти обследование у невропатолога и психиатра, так как не только Влад, но и вечно куда-то спешащий Анатолий Васильевич предположили, что передоз таблетками был вызван нервным срывом. Мой лечащий врач при более близком знакомстве оказался не плохим мужиком, просто каким-то загруженным, видимо, не столько даже на работе, сколько обобщенно жизнью. Поэтому заходя в палату, которая находилась лишь в моем распоряжении, звучно вздыхал, наслаждаясь царящей в ней тишиной и не занятостью больными.
С обследованием я согласился еще и потому как в противном случае меня могли не допустить к работе в автопарк. Влад тогда еще отметил, оно как частенько приходил в палату вслед Анатолия Васильевича (на равных выдавая рекомендации и не больно интересуясь реакцией последнего), что это вообще удивительно, как я мог проходить предрейсовые медосмотры. И как специалисты не заметили, не обратили внимание на то, что я сижу на снотворном, побочным эффектом которого должно было стать нарушение речи, походки, реакции зрачков на свет.
Я, впрочем, никак не откликался. Потому, как и сам был изумлен тому, что при прохождении медосмотра в автопарке никто не замечал изменения поведенческих и психических реакций у меня. Да и вообще на все вопросы друга, кто та, которая сводит меня с ума, зачастую отмалчивался, не зная, что сказать, боясь вызвать еще большее недопонимание или повторное обследование у психиатра.
С Маришкой мы хоть и примирились, ничего развивать не стали. Хотя я видел и знал, она этого очень желает. Того не позволил себя я. Просто в первые в жизни я не решился ее обманывать и обнадеживать.
Теперь, когда весь мой мир сосредоточился на любви к Лине, я стал более честным в отношениях. Потому на вопрос жены: «Почему нет?». Предельно открыто сказал:
— Знаешь, Мариш ты заслуживаешь любви. Я же не смогу тебе ее подарить, так как люблю другую.
— Познакомишь меня с ней? — голос супруги понизился до едва воспринимаемого шороха, а в карих глазах появились крупные капли слез.
— Нет, — незамедлительно откликнулся я, и, качнув головой, перевел взгляд на окно, за стеклом которого сурово завывал ветер и ссыпал с серо-дымчатого небосклона мелкие, как слезы, ледяные снежинки. — Она живет в другом месте, другом городе, — дополнил я, и тут нисколечко не солгав.
К моему удивлению Марина не обиделась, хотя и не сумела скрыть ревности, которая разлиновала ее с золотистым загаром (полученным в конце зимы в солярии) кожу щек тонкими красными линиями. И тем она вновь проявила свою любовь ко мне, не просто пожелав счастья с избранницей, но и сдержав собственное выражение чувств, избавив от горьких, заслуженных укоров.
Люди говорят, что любовь это чувство глубокой симпатии, привязанности к другому человеку. Естественно, что она строится на общение с лицом ее вызывающим.
В моем же случае любовь к моей девочке, Лине была какой-то неестественной.
