— Непременно, повлияю, — дополнил мой друг, демонстративно разворачиваясь спиной к медсестре и концентрируя все внимание на мне и Анне Леонидовне. Таким образом, подчеркивая, что сейчас в палате главный он, а Нине в связи со сменой руководства пора и покинуть помещение. Видимо, это самое перераспределение ролей ощутил не только я, но и все другие, находящиеся тут. Поэтому мама, вскинув голову вверх, преисполнившись решительности, направилась к моей койке, а медсестра торопливо шмыгнула в образовавшуюся дверную щель, почему-то своим жалким уходом наполнив меня чувством стыда и одиночества, такого от которого захотелось застонать. Вроде это лишь я увидел проявленное другом уничижение Ниночки и остался в том горьком осознание один.
Влад между тем направился к стулу, одиноко пристроенном в углу комнаты, так-таки напротив моей койки, и, подцепив его за деревянные перекладины спинки, единым взмахом установил возле капельницы. Лишь после того как мама с присущей ей нежностью огладила мое лицо, поцеловала в щеки, лоб, глаза (став похожей на квовчущую наседку) усадил ее на стул, со всей заботой одернув полы задравшегося больничного белого халата. Сам, впрочем, Влад пристроился прямо ко мне на койку, беспардонно потеснив вытянутые ноги, и слегка свел свои белесые, прямые и очень густые, можно даже сказать лохматые, брови вместе, стараясь объединить их в нечто единое. Однако ему это не удалось, так как между ними, как раз в верхней части его мясистого с расщепленным кончиком носа и лбом залегли две морщинки, придавшие другу ощущение плохо сдерживаемого гнева. Он еще миг молчал, а после вновь с присущей ему в общение со мной формой наставления, сказал:
— Ну, теперь брат рассказывай, что с тобой происходит?
— Происходит? — переспросил я, почувствовав, как кончик моего языка чуть-чуть онемел от волнения, и перевел взгляд с лица друга на маму. Потому что она, протянув обе руки к моей, лежащей под капельницей, обвила запястье на ней обеими ладонями. И замерла, словно прислушиваясь к биению моей в ней жизни, внезапно став такой ранимой, нежной, напуганной.
— Конечно, происходит, — с той же интонацией назидания повторил Влад. — Ведь отравление и последствия болезни у тебя были вызваны передозировкой лекарств и некачественного алкоголя. Ты, понимаешь, дурья башка, — друг теперь передислоцировал свою правую руку с койки на мою ногу и слегка надавил ладонью на поверхность бедра, ощутимо даже через одеяло. — Что мог собственными безумными действиями заработать инсульт. Если бы во время не вскрыли двери лифта, ты бы сейчас тут не лежал. Ты, скажи почему не вызвал диспетчера в лифте, почему не позвонил родителям, мне или кому-либо другому?
«А, и, правда, что со мной было?» — подумал я, впервые не заводясь от нравоучений Влада, и стараясь припомнить, что со мной было. Так как пережитое на Радуге, походу, напрочь отрубило всякие связи с Землей.
— Я звонил, — наконец, откликнулся я, теперь ярко припомнив, что предшествовало распитию спиртного в лифте. — Нажимал на вызов диспетчера, кричал, тарабанил в двери. А не позвонил тебе потому как разрядился мобильный. Вот я и решил скоротать время, так сказать, с бутылочкой. Кто ж знал, что алкоголь окажется паленым. А по поводу лекарств… — Замешкался я с ответом, как-то не очень желая врать маме, потому перевел взгляд на Влада, и туго вдохнув, дополнил, — последнее время, что-то не мог заснуть.
— Теперь я, надеюсь, ты выспался, — протянул друг и бросил торопливый взгляд на кварцевые наручные часы, одетые на левой его руке и придающие ему деловитости. — А по поводу сна, надо будет пройти обследование у невропатолога, — досказал он, и, похлопав меня по бедру, медленно поднялся с койки, собираясь уходить.
— Не надо никаких обследований. Со мной все пучком, — недовольно фыркнул я в сторону друга и закрыл глаза, так как теперь онемение навалилось и на веки.
Спустя два дня пробуждения в больнице, меня посетила бывшая супруга с дочерью. Я за последнее время, после первого возвращения с Радуги, почти не виделся с Маришкой и Алёнкой. И когда они вошли в палату оказался не готовым к встрече, видимо, потому как стоило мне глянуть на Марину, понял, что она меня все еще любит.
Любит… Той первою любовью, которую сложно уничтожить в женщине, которая выживает вопреки нравственному уродству предмета обожания, и глупости испытываемых в отношении него чувств, эмоций.
— Привет, Ярушка, — ласково произнесла она, и замерла в проеме приоткрывшейся двери, придержав за плечико Алёнку.
