— Проснулся ваш сын, — протянула нескрываемо сердито Ниночка и так как Анна Леонидовна замерла возле двери вполоборота, я увидел растянувшиеся до каждой отдельной тончайшей линии ее пухлые губы. Медсестра не сменила гнев на милость даже тогда, когда мама сунула в ее оттопыренный карман тысячерублевую купюру.
— Только он совсем у вас, Анна Леонидовна не воспитан, — произнесла Ниночка, собственной речью вызывая на лице мамы прямо-таки чувства ужаса за судьбу своего тупого отпрыска. — Нагрубил Анатолию Васильевичу, мне…
Медсестра смолкла не сразу, вспять того растянула последнюю фразу, будто требуя очередной дани. Впрочем, меня это навязчивое хапужничество уже порядком завело, да и затылок продолжал болеть, потому увидев, как мама вновь полезла в карман своей серой кофты, на которую был, сверху, накинут белый халат, я, не выдержав подал голос:
— Мама хватит ей давать бабло. И совсем я не грубил этому Анатолию Васильевичу, оно как было все наоборот. А ты Нина, шла б отсюда. Никакой совести нет, в самом деле. Нашла, кого доить. Пенсионеров!
Я это сказал так громко, с очевидной болью расставаясь с миром Лины, и вовсе на едином вздохе входя в обыденное мне с детства общество рвачества и мздоимства.
— Ярушка, сыночек, помолчи, — гулко всхлипнув, протянула мама и глянула на меня с такой мольбой, что ее зелено-карие радужки глаз переполнились слезами, и их, если и кто придержал от бега, так это чуть скошенные книзу уголки, затерявшиеся в тончайших морщинках.
И я тотчас заткнулся.
Несомненно, впервые за долгие годы взросления, юности, молодости. Оно как всегда оставлял последнее слово за собой, в том, проявляя ослиное упрямство и неуважение к оппоненту, не важно, были ли это родители, супруга, друзья, коллеги или даже начальник.
Впрочем, стило мне замолчать и в понимании Ниночки ретироваться с места боя, как она прямо-таки рассвирепела, и ее может для кого-то красивое лицо, превратилось в морду с хищным оскалом. А задравшаяся верхняя губа внезапно продемонстрировала ряд кривых с желтоватым налетом зубов, указывающих на плохое к ним отношение, а точнее даже дурное отношение ко всему, что ее окружало.
— Нет! Ну и больные! — продышала медсестра, и громко фыркнув, с ощутимой злобой глянула почему-то на стоящую в дверях маму, видно, понимая, что в этом помещении именно она и есть слабое звено. — Даже удивительно, когда получаешь такую не благодарность, от людей, которым только минуту назад ты менял памперс или вынимал с под них утку.
И это из уст Нины прозвучало слишком унизительно, даже если я был не прав, впрочем, мне показалось лишь бессердечно…
— Что тут случилось? Нинок! — послышался размеренный, ровный с густым басовым колоритом голос моего друга детства Влада. А я только сейчас, когда он вместе с мамой вступил в палату, собственным появлением остудив гнев медсестры, подумал, что эта схожесть между ним и Беловуком, в моей жизни и жизни Лины, вновь представлялась зеркальным отражением, схожестью, вряд ли их различием. Своим приходом Владислав внес в это помещение присущую его фигуре мягкость. Так как ее упитанность (упакованная в темно-зеленый медицинский костюм) только и могла указывать на душевную теплоту, которая мгновенно вернула на блекло-розовые мамины губы выражение радости. Очевидно, за время моего тут пребывания ее не раз обижали, и она ощущала себя защищенной лишь в обществе моего друга.
Влад внезапно довольно сильно хлопнул медсестру по заднице, всей поверхностью правой ладони, отчего последняя, подскочив вверх, чуть было не выронила принесенные в жестяной коробочке ампулы и иглы, и очень приветливо сказал:
— Добрый день, Анна Леонидовна, — он теперь вскинул вверх руку и мягко пожал плечо мамы. Вообще-то Влад с детства называл мою мамочку «тетя Аня», но сейчас не стал фамильярничать. Хотя вольностью с попкой Нины ввел меня в ступор. Потому как такие вещи мог и всегда позволял себя я, но не Влад. Идеальный семьянин, любящий муж и отец. Да еще сотворил данное бесстыдство при моей маме, вроде совсем не беспокоясь о ее реакции.
Хотя если судить по лицу Анны Леонидовны так она сделала вид, точно ничего не заметила. А медсестра, мгновенно сменив оскал собственного лица на приятность улыбки, заигрывающе сказала:
— Чего вы Владислав Сергеевич себе позволяете. Лучше повлияйте на своего товарища, чтобы он не грубил мне и Анатолию Васильевичу.
