«Надо перекрыть ему пути отхода! Ведь уйдет!» Чекист бросился по лестнице вниз. Не глядя на трупы, что лежали на пути в немыслимых позах, Измайлов стремглав несся к воротам, через которые, как он видел, только что проскользнул Серадов. Когда подбежал к воротам, Шамиль, прежде чем увидеть, услышал глухой стук копыт: то Серадов, нещадно пришпоривая вороного коня, стремительно удалялся от ипподромной конюшни.
Шамиль бросился к ближайшему коню. Но тут же остановился: лошади без седел, а без них за Серадовым ему не угнаться. Он бросился к винтовке, что лежала рядом с бойцом его группы. Но и тут вышла непредвиденная заминка. Только сейчас чекист понял, что произошло с нападавшим на его бойца бандитом. Тот чуть не рассчитал, прыгая сверху, и сел на штык винтовки! Это он стонал на всю конюшню и взывал о помощи. Пока Измайлов отмыкал от винтовки штык да выбегал из конюшни, всадник был уже далеко, у самых ворот. Он быстро встал на колено и, почти не целясь, успел сделать пару выстрелов. Когда же Шамиль передернул затвор винтовки в третий раз, его мишень целой и невредимой скрылась за забором.
Измайлов со стоном бросил винтовку на взрыхленную копытами лошадей землю и, чуть не плача, сжал до боли кулаки, резко приложил их к голове и повалился. Он больно стукнулся лбом о цевье винтовки и потом изо всех сил ударил кулаками о землю.
— Дубина!.. Болван безрукий!.. Был он у меня уже в руках!..
…Шамиль медленно встал и устало побрел в конюшню. Винтовку он волочил за ремень, и ее приклад оставлял в сыром месиве узкую кривую полоску.
К его великой радости, боец, что караулил эти ворота, оказался жив, правда, передвигаться самостоятельно не мог: бандит, прежде чем напороться на штык, успел сильно ударить его кованым сапогом по голове. Чекист поднял с пола офицерский кортик. «Ясно: хотел снять красноармейца без шума, да не получилось, — подумал Шамиль, разглядывая бездыханного мужчину в зеленых галифе. — Похоже, из бывших „благородий“. Уж не савинковец ли?»
Потом Измайлов сел на пол и, обхватив руками колени, закрыл глаза.
Кто-то тронул его за плечо, Шамиль вздрогнул и схватился за винтовку.
— Это я, сторож, — испуганно пролепетал согнутый сутулостью маленький мужичок. — Сдается, и тебе, старшой, лиха досталось, а?
Его сочувствующий тон звучал вполне искренне и заставил Измайлова положить оружие на место.
— Ничего особенного со мной не произошло, — с грустными нотками и нехотя произнес юноша. Он пощупал ушибленное место на голове и прибавил: — Это так… по службе положено… — Шамиль закрыл глаза ладонью, чтобы не было видно вдруг выступивших слез, и тихо выдавил из себя: — Ребят жалко… Все остальное поправимо…
Он тут же напрягся: в голову пришла беспокойная мысль: «А поправимо ли? Если, конечно, за сегодняшнее головотяпство и неумение стрелять не выгонят из ЧК, то, пожалуй, поправимо. Расколюсь, но этих гадов разыщу. И буду тренироваться теперь до упаду в стрельбе и в рукопашной борьбе. — Измайлов криво усмехнулся. — А то что ж получается? Каких-то изнеженных хлюстов не мог одолеть…» Он снова застонал, как от сильной физической боли.
Все опасения молодого чекиста оказались напрасными. Заместитель председателя губчека Вера Брауде при разборе операции хотя и указала на все промахи молодого сотрудника, но тон ее был доброжелательным, и о его увольнении из органов ЧК не было и речи. В конце разговора она посоветовала ему пойти домой и как следует отдохнуть.
Добравшись до своей комнаты, Измайлов тотчас завалился спать.
На следующий день его вызвала к себе Брауде. На столе перед ней лежал список жандармских осведомителей, который Измайлов обнаружил в архивах.
— Вот что, Шамиль, — начала она, как будто они и не расставались со вчерашнего дня, — некоторых людей из этого списка надо срочно поискать. — Она жестом показала на стул.
Хозяйка кабинета посмотрела на молодого чекиста, как смотрят люди на человека, только что оправившегося от тяжелой болезни.
— Но речь сначала пойдет о твоей давнишней… — Она сделала паузу и не совсем уверенно произнесла: —…знакомой. — Брауде достала папиросу из ящика стола, размяла ее, но закуривать не стала. — Характер у Дильбары оказался крепким, как кремень. Долго ничего не хотела говорить. Сейчас она проживает в Ново-Татарской слободе у родственников по линии своего отца. Кстати, сейчас купец Галятдинов, по словам дочери, уехал ловить птицу счастья в иноземные края, в Турцию. Но вестей от него, говорит, нет.
Вера Петровна положила папиросу в пепельницу, так и не закурив.
— В доме у ее мужа, Миргазиянова, она не захотела жить. Кстати, мы там засаду устроили, но пока что никого… А вот Дильбара вспомнила, что к ним захаживал Рудевич Валерий. У него какие-то дела были с ее мужем. Сам Миргазиянов в свои дела ее не посвящал. Видимо, так оно и было. Они поженились недавно, весной, в марте. И втянуть ее в свои темные дела, надо полагать, не успел. А может, и не хотел.
Брауде взяла со стола красный карандаш и подчеркнула одну из фамилий в списке осведомителей казанской жандармерии.
