Небо к тому времени покрылось белыми кудрявыми облаками, образуя великое множество небольших голубоватых промоин, через которые то и дело устремлялись к земле яркие лучи солнца и неприятно слепили глаза. Ленивый ветерок, приятно лаская лица прохожих, временами показывал свой крутой нрав: вдруг закручивал на малом пятачке спираль из прошлогодних листьев, обрывков мелких бумажек, древесного хлама, вздымал столбом пыль, бросал ее в прохожих и тут же, словно удовлетворившись своей шалостью, стихал. Сухой пыльный воздух щекотал ноздри, и Митька то и дело трогал нос, щурил глаза, настороженно зыркая по сторонам. От постоянных неудач ему теперь чудилось, что кругом угро и ЧК.
Но эта старинная улица, на которой с незапамятных времен мельтешил мирный разноязычный люд, жила своей будничной деловой размеренностью. Многочисленные магазины, лавки, ашханэ, конторы с аляповатыми разномерными вывесками втягивали в себя, как внушительные насосы, людскую массу, которая текла по обе стороны этой неширокой улицы. То и дело по мостовой, цокая подковами, проезжали лошадиные упряжки, и изредка — автомашины. Вся эта обстановка немного успокоила Сабадырева, и он начал говорить себе: «Ну что ты дергаешься? Здесь тебя никто не знает. Да, были неудачи, но все это благодаря Мусину, которого здесь знал каждый пес. По существу, пока что ты не засветился. Ведь чека не знает, зачем ты сюда приехал. Определенно, не знает. Так что живи спокойно, тем более что документы исправны».
После этого своеобразного самовнушения Митька облегченно вздохнул, пытаясь вконец освободиться от оков страха, и сбавил шаг: оказалось, что он чуть ли не наступил Рудевичу на пятки. Сабадырев теперь разглядывал витрины магазинов, останавливал взгляд на арках домов и узких проходах между зданиями, которые, будто распахнутые ворота, обнажали в глубине дворов обветшалые дощатые сараи, поленницы дров, выгребные ямы, источавшие неприятный запах, редкие чахлые растения.
Он заметил, что Рудевич остановился у четырехэтажного зеленого здания с чешуйчатым куполом наверху. Митька прошел мимо него и на перекрестке улиц Гостинодворской и Большой Проломной повернул обратно. Затем последовал за Рудевичем в ресторан «Казанское подворье». Из просторного вестибюля, украшенного продолговатыми зеркалами, они подошли к лестнице. Рудевич, не спеша преодолев ступеньки, привычно повернул налево и прошел через зал к окну. Он указал Митьке на свободный стол:
— Прошу. Здесь кухня приличная и пташечки прыгают и поют. — Он глянул на часы. — Сейчас, еще не успеем и закусить, как они, козочки, начнут сучить точеными ножками. Аж дух забирает.
Сабадырев бегло осмотрел зал: он был почти заполнен. Подходившие мужчины и женщины чинно усаживались за свободными столиками, что стояли между мраморными колоннами. Шум, выкрики, всплески смеха постепенно заполнили все кругом. В дальнем углу разместились оркестранты. После небольшой увертюры на невысокую сцену выпорхнули четыре девицы, стройные и хорошенькие. И сразу же по залу пронесся вихрь аплодисментов и одобрительных криков. Особенно в этом старались те посетители, что уже изрядно откушали водки и коньяку.
Рудевич поднял рюмку с водкой и предложил Митьке выпить за дружбу. Потом они пили за женщин, за удачи в жизни. Тем временем под быстрый ритм музыки девицы вконец распалились: то прыгали в танце, смело оголяя ноги, то на миг замирали, перекручиваясь всем телом, словно веревки, то резко вздымали ногами пышные со множеством оборок юбки, показывая белизну своего нижнего белья.
Рудевич снисходительно хлопал пухлыми изнеженными руками негромко, будто мурлыкая, говорил себе в усы: «Ах, Зинуля-кисуля, до чего ж ты хороша». Он вытащил из жилетного кармана три золотые николаевские десятирублевки и положил их на стол проронив:
— Проходной балл к ее сердцу. Дорого все ж чертовки дерут. — Рудевич деланно-грустно покачал головой. Он налил водки в рюмки и сказал: — Если хочешь, поедем. Прихватим ее подружку, вон ту, что крайняя справа танцует. Правда, она четыре золотые монеты требует за ночку.
— Ну, а порядочные-то среди них есть? — чуть ли с не возмущением спросил его Митька.
— А как же. Есть. Только они очень дорого берут. — Рудевич осклабился. — На шармака хочешь проскочить, вроде как под ширмой искренних чувств? Не выйдет, — по слогам произнес он последнее слово. — Это ведь не институт благородных девиц, который гегемон прикрыл. Я так понимаю этот их жест — им благородных, благовоспитанных девиц не нужно. А нужны вот такие железные кадры, как эти пташки, чтоб они были общими для всех. — Рудевич нагнулся и дыхнул перегаром Митьке в лицо. — В Совдепии ведь все общее. И твою жинку в общий котел, чтоб гегемон отдыхал с ней после трудовых подвигов. Понял?!
Сабадырев махнул рукой:
— Это, Валерочка, ты хватанул через край, я ведь почитываю газетки да книженции, Я еще в… — Сабадырев хотел сказать «в университете», но вовремя спохватился, ведь он играл серого мужика со слабой грамотешкой, и продолжил так: —…в прошлом месяце вычитал, что это все выдумки их политических противников.
