— Вот семья Шамиля действительно знаменита. Ведь это прямые отпрыски того самого Шамиля, что возглавлял длительную национально-освободительную борьбу горцев с царскими войсками. На Кавказ им не разрешили вернуться, велено было поселиться в Казани. Так вот они здесь и осели.
— У вас дом тоже отобрали? — спросила Дильбара, глядя на серебристые грани хрустального бокала.
Апанаев кивнул головой.
— У нас тоже отобрали. — Дильбара пригубила коньяк и закашлялась. Глаза ее заметно повлажнели, и она вытерла их белым надушенным платочком. — Но это все, конечно, мелочь в сравнении с гибелью отца. — Она закрыла ладонью глаза, потом негромко произнесла. — На днях узнала: корабль, на котором он плыл через Черное море в Турцию, затонул. Вот и осталась одна на белом свете. А недавно мужа схоронила…
Оба мужчины выразили ей соболезнование. Но скорбь, запечатлевшаяся на ее лице, отступала перед восприятием красивой ее внешности на второй план, и Апанаев, движимый влечением к ней, пригласил Дильбару на танец.
У Митьки шевельнулась внутри обида, но он тут же ее погасил: ведь от этих людей, как он полагал, зависит многое в его судьбе. И из-за какой-то смазливой женщины вряд ли стоит в его положении осложнять жизнь. К тому же саднящей раной в его сердце сидела Тоська. На день он вспоминал ее часто.
— Ну что, добрый молодец, закручинился-запечалился, а? — Рудевич, сияющий до кончиков волос, шумно придвинул свой стул поближе к Сабадыреву. — Увели девушку, а?
Митька отрешенно-вяло махнул рукой: «Дескать, сущая чепуха, не в этом дело».
— Скажу тебе, Митенька, мужик он деловой, в папашу. С широким масштабом, чего не хватает многим. — Рудевич выпил и понюхал казы, но закусывать не стал. — Дак вот. Политика его интересует не более, чем слепого очки. Так, чисто внешне. Вернее, чтобы ориентироваться в коммерческих делах, дабы не вдарили из-за политического угла по башке дубиной непомерного налога или конфискацией имущества.
— Но все-таки дубина Октября, срубленная большевиками, судя по всему, достала его по хребту.
— Она, добрый молодец, всех достала, кто имел. Я вот тоже потерял. Всю жизнь вылезал в люди. Не брезгуя черновой работой, сколотил кое-какую деньгу. Но имел глупость, как шаловливый мальчишка, вколотить, точно гвоздь в бревно, все свои сбережения в недвижимость: в доходный дом да в ашханэ, что на Сенном базаре. А пожар революции тут как тут — все слизал подчистую. Вот теперь надо все начинать сначала.
— Значит, конфисковали домишко-то? — сочувственно спросил Митька.
— В том-то и дело. — Рудевич залпом выпил бокал водки. — Буду с тобой откровенен. — Он наклонился к нему. — Есть возможность крепко подзашибить таньгу. Но не хватает надежных людей.
— Почем ты знаешь, что я надежный? — поинтересовался Сабадырев, пытаясь выведать, сколько этот скользкий субъект знает о нем.
Тот мелко неприятно захихикал, высунув, как шавка, язык.
— Ой, добрый молодец, но ты вынуждаешь на откровенность. Прощупываешь? Зачем это тебе?
«А этот старый облезлый кот, оказывается, не дурак», — подумал Сабадырев и напрямую заявил:
— А я и не скрываю, что меня это интересует. Просто элементарная перестраховка, иначе голову можно сложить.
— Уважил. Спасибо за откровенность. Тогда слушай. Судя по договору, ты не здешний. У тебя украинский налет на русской речи. Приехал ты к анархистам. Ведь наш Мусин подался к ним, вот на этой почве вы и снюхались, прости, сошлись с Дырой, царство ему небесное, — Рудевич перекрестился двуперстием.
«А он, барбос, оказывается, старообрядец, — отметил про себя анархист. — Значит, он не монархист. Не в монархической подпольной организации, хотя и жил при царе, видать, не худо. Ведь старообрядцы за преследования со стороны властей платили ей ненавистью. Тогда в какой же он организации состоит?»
— Значит, добрый молодец, ты сюда явился от батьки Махно или от какой-то иной анархистской организации. Так? — И, не реагируя на протестующие жесты Сабадырева, он продолжал: — Ну, а у анархистов платформа ясна — безвластие да побольше золота. А? — Рудевич отпил из бокала водки и захрипел полушепотом: — Вряд ли, добрый молодец, тебя прислали сюда лишь для сколачивания анархистской организации. Она уже сколочена. А отсюда вывод: приехал ты, добрый молодец, за несметным казанским золотом. А? — Рудевич снова, как шакал, высунув язык, засмеялся.
