Рудевич, сообразив, в чем дело, начал нахваливать Тоську, заявив, что если бы в такие же наряды облачить и ее, то перед ней, Тоськой, померкла бы, как луна перед солнцем, и Мария Нагая. Это уж точно. Этот заграничный павлин, который распушил свой хвост, разинул бы рот и поспешил бы к нашему столу, — продолжал напевать дифирамбы Рудевич, жадно поглядывая на высокие Тоськины груди.
— Этот майор Благотич, как слегка пришибленный дурак, навешал на себя женские причиндалы и считает, что он тут первый парень на деревне, — недовольно пробурчал под нос Грязинюк.
— Ну, это ты напрасно, — возразил ему Сабадырев, — этот чужеземец действительно хоть куда. А одежда — это еще не показатель головы. Внешность человека, его одежда больше говорят о степени вкуса, о воспитанности, общей культуре, нежели о глубине его ума.
— Говорят, он мягкотелый человек, — заявил Рудевич, сунув руку под стол, чтобы погладить понравившиеся Тоськины ноги. И, поглаживая ее колени, Рудевич как ни в чем не бывало высказал такую сентенцию:
— Мужчина с мягким женским характером и отзывчивый к чужим бедам чаще всего остается самим собой на войне, проявляя наравне со многими мужество и стойкость в борьбе с врагами. Но зато легко ломается, как тростник, и резко меняется в худшую сторону, когда попадает в плен к жестокой по натуре женщине, женившись на ней.
— Значит, эта женщина скоро пустит по миру майора Благотича? — поинтересовался Митька, почтительно поглядывая на Рудевича.
— Не за горами этот денек, добрые молодцы, не за горами. Скоро он, как оторванный осенний листочек, полетит невесть куда. Придется ему упасть к чьим-то ногам. Но у кого ж теперь займешь денег? Время-то шибко загадочное. В любое время все может перевернуться. — Рудевич закурил толстую сигару и, пыхнув сладковатым дымком, продолжил: — Ох уж эти красавицы! — роковые женщины. Они, как вещие сны, неотвратимо приходят к нам и опустошают не только души, но и карманы. Красивая женщина всегда загадочно-манящая, как утренняя звезда Венера в матовой дымке и мужчины мотыльками летят к ней. Но для многих она неожиданно оказывается обнаженным, ничем не прикрытым огнем, на котором сжигают свои драгоценные крылышки эти летуны.
— Видать, и вы погорели на красотке, коль так обстоятельно говорите о них, — сказала Тоська, отстраняя под столом руку нахального Рудевича.
— Нет, слава аллаху, я только слегка перья подпалил. — Рудевич барским небрежным жестом бросил через плечо недокуреннум сигару. — Но сделал для себя кое-какие выводы.
— Какие же? — Илья Грязинюк подался вперед. — Может, и мне пригодятся. Ведь совсем мало с ними общался. Это ж никуда не годится.
Рудевич выразительно поглядел сначала на Тоську, затем на Илюху, но не сказал, что грешно ему жаловаться, обладая такой женщиной. Он снова отхлебнул из Илюхиной чашки кофе и, чмокнув от удовольствия губами, глуховато проронил:
— Насчет пользы, конечно, я не буду говорить, ибо многие правильные, полезные выводы одних людей не воспринимаются другими. Почти все пролетает мимо ушей. А ежели и запомнят, то лишь как забавный или печальный случай из чужой жизни.
— Ну, а все-таки, — не унимался Грязинюк, недовольно посматривая на то, как Рудевич без спроса допивал его кофе.
«И все же странный тип этот Рудевич, — размышлял Сабадырев. — Широкая информированность, с одной стороны, а с другой — мелкий делец, неудачник. По вере православный (коль крещеный татарин), да еще окончил духовную семинарию, а поминает мусульманского бога. Отдельные манеры и жесты, как человека, вращавшегося в приличных, культурных сферах, а с другой — нахальство воровского пахана. Не говоря уже о неслыханном хамстве: гладит ноги чужой жены в присутствии мужа. Да и просторечие проскакивает в его лексиконе как-то наигранно, деланно. Неужели так странно развился-воспитался, покуда был жандармским осведомителем? Может, и так, а может, просто играет. Всего скорее, что играет какую-то непонятную роль. По хитрости и опытности он на голову выше купца Апанаева. Тогда почему этот Рудевич играет лакейскую роль? От безденежья? Не похоже. Такой прожженный и развратный тип вряд ли бы отстегнул золотые червонцы какой-то шансонетке, если бы он не был состоятельным человеком. Ведь не по любви же он бросается большими деньгами. Да, ухо держать с ним надо востро. Иначе этот „добрый молодец“, как он называет других, может выстрелить в затылок. Но кто он? Агент-контролер батьки Махно? Не похоже. Осколок монархии или Керенского, подавшийся на услужение к Советам? Вряд ли. В ЧК, похоже, таких типов не берут».
А тем временем Рудевич распространялся о женщинах:
