— Ну, мало ли что могут понаписать про нас иностранцы, — заметила Дильбара, глядя на пенящееся в бокале вино.
— Смею заверить, что ее написали русские авторы. — Апанаев наморщил лоб и мило улыбнулся молодой женщине. — Автор этой книги князь Щербатов, довольно известный царедворец. Почти полтора десятка лет был важным сановником в свите Екатерины Второй. И конечно же обо всем прекрасно знал не понаслышке. Ну, а предисловие к этой книге написал сам Герцен под татарским псевдонимом Искандер. Кстати, и Герцен подтверждал, что после испытания статс-дамой удостоенного водворяли во дворец. А предшественнику давали отступное — тысяч пять крестьян, покрывали бриллиантами (пуговицы Ланского стоили восемьдесят тысяч рублей серебром), звездами, лентами. Что же касается нового любовника, то сама императрица везла его показывать в оперу; предупрежденная публика ломилась в театр и втридорога платила, чтобы посмотреть нового наложника.
— Стало быть, эта императрица не уподоблялась кавказской царице Тамаре, которая каждого очередного возлюбленного сбрасывала в пропасть? — осведомилась Дильбара, не поднимая глаз.
— Нет, матушка Екатерина была не такой. Она по-матерински жалела, как своих детей, всех, кто был с ней близок. — Апанаев впился взглядом в Дильбару и спросил ее: — Какая из этих двух цариц больше тебе по душе?
Дильбара пожала плечами и отвернулась.
— Добрые молодцы, мы отклоняемся в сторону, — проронил Рудевич, — не пора ли нам заняться тем, чем положено заниматься в ресторане? Почему-то никто как следует не закусывает и не пьет. — Он сделал жест рукой. — Дильбара, Митя, прошу…
«Хотят подпоить, — подумал Сабадырев. — Мне все время подливают, а сами почти не пьют. Почему? Видимо, потому, что хотят как следует рассмотреть через бутылочную призму. От пьяного, как от дурака, несет не только сивухой, но и разной словесной вонью которая позволяет быстро понять степень нравственного падение человека. Да и вся эта говорильня про царей, о женщинах и любовных интригах давно минувших дней — это все не случайно, — догадался Митька. — Хотят основательно понять, что у меня за душой на что реально гожусь в их делах. Но что у них за дела?»
Мысли анархиста прервал красивый грудной голос певицы, что появилась вместе с музыкантами. Слова и ее исполнительская манера почти никого не оставили в этом зале равнодушным, и хмельные мужчины и женщины, заключив друг друга в объятия, медленно задвигались в танце.
Слова песни дошли и до Дильбары, и сердце больно защемило, напомнив прошлогоднюю осеннюю встречу с Ханифом Миргазияновым, будущим ее мужем.
И вот теперь Ханифа с ней нет. Он лежит в сырой земле. Нет и отца, который жил лишь ради нее. И она теперь в этом чужом городе без средств к существованию. Одна зашла в этот кабак, чтобы поужинать на последнюю трешку да хоть немного разогнать, приглушить зачерствевшую печаль.
Голос и слова певицы столь сильно воскрешали Былое, что в какое-то мгновение Дильбаре показалось: она находится там, в счастливой осени минувшего года. И когда песня кончилась, она очнулась. Очнулась в этой жестокой реальности, когда происходящее вокруг кажется кошмарным сном, когда хочется кричать и плакать, кричать так, как кричит человек, падающий в бездонную пропасть, когда хочется забыться вечным сном. Она не заметила, что слезы увлажнили глаза и побежали по щекам.
Апанаев глядел на эту женщину и размышлял: «У этой красули еще свежи воспоминания о прошлом. Значит, она на перепутье, поскольку жила, видимо, до сегодняшнего дня этими воспоминаниями.
