А теперь собирается начать новую жизнь — ресторанную. Но, судя по всему, вынужденно. Иначе б не сидела здесь со слезами на лице. Девица, вкусившая развеселую ресторанную жизнь, здесь не будет плакать. Ну что ж, если мой отец и дед брали красавиц на содержание, то почему бы и мне не последовать их примеру? Правда, время сейчас шебутное. Голову могут оторвать. Но одна из высших мудростей, как говорил мой отец, заключается в том, что надо уметь прилично жить невзирая ни на что, в том числе и на опасность. В ином случае по образу жизни человек начинает походить на серую мышку, а судьба, уподобившись кошке, будет постоянно доставать своими клыками тоски и печали и долго не отпускать, если не съест совсем». И Апанаев решил увезти молодую вдову к себе, в Ново-Татарскую слободу. Там у него был дом, который значился за дальним родственником. Всего же от отца в Казани осталось пять домов. В одном из них, что на Сенном рынке, он решил поселить Сабадырева. Этот небольшой дом был также записан на подставное лицо. Отец его еще за год до октября семнадцатого года, почуяв неустойчивость ситуации в стране, переоформил движимое и недвижимое на своих людей, а часть наличных капиталов перевел в Швейцарский банк на имя Анвара. Да и здесь, в Казани, Апанаев-старший припрятал на черный день немало ценностей, о которых знал и его сын. Уезжая за границу, Апанаев-старший ознакомил Анвара со всеми бумагами, которые были очень любопытны. Все он хорошо запомнил, а одну из них — скалькировал. Вот ее-то и надо было расшифровать. Для этого нужны были довольно грамотные люди, не брезгующие абсолютно ничем. Одного из них, Митьку Сабадырева, порекомендовал Рудевич. Ему еще нужны были, как минимум, два человека. Но где их взять? К откровенным уголовникам он не хотел обращаться. Опасно. Можно попасть к ним в зависимость. А всего скорее могут ограбить самого и, чего доброго, еще и прикончить. Конечно, особо надеяться нельзя ни на кого, разве что на себя да на отца.
— Дмитрий, — обратился Апанаев к своему новому знакомому. — Твоя жена и ее приятель, что за люди? Можно их привлечь к щекотливой работенке? Разумеется, за плату.
— Да, в общем-то, можно.
— Ну ладно, Митя, мы завтра это обговорим, — сказал Апанаев и пригласил Дильбару пойти с ним прогуляться.
Сабадырев проводил их потухшим взором и, выпив полбокала водки, направился к столику, где сидели его жена и Грязинюк. На душе было противно. Ревность, словно горящая папироса, нестерпимо жгла грудь. Эта боль появилась, как только он увидел их вдвоем Митька как во сне поговорил с ними. Грязинюк как бы между прочим сказал, что номера Утямышева окончательно прикрыли и что они с Тоськой перебрались в гостиницу «Сибирский тракт».
Потом Митька рассказал им о последних событиях и что завтра переселяется в дом, что стоит рядом с мечетью на Сенном рынке. Уже собравшись уходить, Митька позвал свою жену к себе домой на Задне-Мещанскую. Но та, коротко взглянув на Сабадырева, заявила, что она с ним разводится и будет отныне считать себя свободной.
— А вообще, Митенька, мы собрались пожениться с Илюшей, — окончательно огорошила его Тоська.
Сабадырев видел теперь только самодовольную ухмыляющуюся рожу Грязинюка. И снова рука у него потянулась к пистолету. Но в это время его кто-то тронул за плечо. Митька вздрогнул и резко повел головой. Будто не замечая его испуга, Рудевич вкрадчиво проговорил:
— Митюша, хочу с тобой, добрый ты молодец, попрощаться. Кисуля моя уже отплясала положенное и спешит домой.
Сабадыреву ничего не оставалось, как представить Рудевича своим людям. Галантно пожав своим новым знакомым руку, он присел на стул и повел неторопливую речь, словно позабыл о своей танцовщице. Митька понял: этот круглолицый тип с располагающей улыбкой подсел вовсе не для того, чтобы попрощаться, а выяснить воочию, что за люди окружают его, Сабадырева. Незаметно Рудевич перевел разговор на майора Благотича и его спутницу, на их внешность.
Грязинюк восхищенно глядел на Марию Нагую и, прихлебывая водку, как чай, твердил:
— Вот это, я вам скажу, дама! Высший класс. Дух забирает, черт побери. Да за один час, который она подарила бы, можно отдать последнюю рубашку. И такие богини в бане стригли ногти на ногах безграмотного деревенского увальня Гришки Распутина?! Потрясающе! Это ж надо быть настоящим колдуном, чтобы такие умопомрачительные красотки стелились половиками, добиваясь любви.
Грязинюк, как очарованный странник, завидевший впервые фантастическую диковинку, тянул шею, будто летящий гусь, готовый вот-вот упасть к ногам Марии Нагой. А Митька в душе злорадствовал, глядя на Тоську, и весь его вид говорил: «Вот видишь, на кого ты меня променяла, на человека, который променяет тебя на первую же столичную шлюху с такой же легкостью, как голодный меняет барахло на осьмушку хлеба или щепотку табака».
