Слушая такие слова, я вспоминала, что и сама пережила нечто подобное. Правда, я не была коммунисткой там и не стала националисткой здесь, но было время, когда я думала, что надо взорвать мечети на Храмовой горе, и недоумевала, почему правительство не делает это. Во время экскурсии по Иерусалиму я вместе с подругой, по ее настоянию, отделилась от группы и поднялась на Храмовую гору, игнорируя крики гида, что это запрещено и что мы должны немедленно вернуться. Обе мы вошли в мечеть Аль-Акса. Никакие религиозные или национальные чувства не стояли за этим поступком. Мы просто подумали, что мечети – это впечатляющие туристические объекты, и стоит посмотреть, как они выглядят внутри.
С нашей наивной точки зрения арена конфликта находится где-то далеко; мы не понимали, что она здесь, в считанных метрах от нас. Хорошо, что это был сравнительно мирный период, иначе с такой прогулки можно и не вернуться.
Если были во мне ростки национализма, вытекающие из ощущения «это наша страна», то они быстро исчезли.
У процесса мира было много могильщиков – главным образом среди палестинцев, но немало и среди израильтян. На нашей стороне громко звучали голоса поселенцев; у палестинцев тон задавали организации отказа, отвергавшие процесс мира с самого начала.
Шимон Перес, ставший главой правительства после убийства Рабина, принял решение о досрочных выборах. Он рассчитывал, что свежая память об убийстве Рабина и возмущение в обществе действиями крайне правых, из рядов которых вышел убийца, повлияют на результаты и усилят позиции партии Труда. В кругах широкой общественности бытовало мнение, что все карты в руках у Переса, что его победа гарантирована. Но именно эта уверенность сыграла отрицательную роль. Многие избиратели из левого лагеря позволили себе такую «роскошь», как поддержку маленьких партий, вместо того чтобы укрепить главную силу.
Но главными могильщиками процесса Осло были палестинцы. Экстремисты, видевшие в подписании соглашений отступничество от их мечты о неделимой Палестине, взялись за привычное оружие – террор. Ряд кровопролитных терактов с большим числом жертв потряс страну. Террористы-смертники голосовали против Шимона Переса.
Отношение Арафата к этим терактам было неоднозначным. Он, правда, публично осуждал их, но его осуждения звучали уклончиво. В обращениях к своему народу, на арабском языке, он говорил о «шахидах» – этим словом в исламе называют «погибших в священной войне против неверных». Он и его администрация не предпринимали мер по выявлению организаторов терактов, хотя соглашения Осло требовали от него таких действий.
Понятно, что все это подорвало поддержку процесса мира в израильском обществе. Люди задавали справедливый вопрос: «Так вот что мы получаем от палестинцев после подписания соглашений с ними? Кровь наших граждан, которая льется как вода?»
Для меня это были дни тяжелого разочарования. Разгул террора мало что оставил от надежд на светлое будущее. Действительность оказалась намного сложнее, чем мы думали в нашей романтичной вере в мир и содружество народов. Сбылись многие из мрачных прогнозов правых: партнер – вовсе не партнер, он не желает жить в мире с нами. Крайние с обеих сторон словно образовали единый фронт с целью ослабить все умеренные силы. Каждый новый теракт добавлял силы лагерю правых и толкал их на более экстремистские позиции.
Я не участвовала в выборах после убийства Рабина, так как уехала с Адой за границу, в Париж. В прежние годы у меня не было такой возможности; кроме очень дешевой организованной экскурсии в Румынию и поездки в США за счет «Эл-Ал», я нигде не была. Теперь я могла позволить себе поездки в «классическую Европу» и первым местом избрала Париж.
Там, в каком-то магазинчике в Латинском квартале, я услышала результаты выборов: Нетаниягу нанес поражение Пересу с очень маленьким перевесом голосов. Французы были поражены, об этом говорили всюду. В те дни в Европе, в том числе и во Франции, общественное мнение было на стороне Израиля: он сделал важные шаги ради мира, а палестинцы торпедируют их. Картины взорванных автобусов, пятен крови на асфальте, раненых в больницах (трупы в Израиле запрещено фотографировать) – все это усиливало чувство симпатии. Правда, мы предпочли бы симпатию, не приобретенную дорогой ценой пролитой крови…
«В крови твоей будешь жить!» – сказал Всевышний Еве, изгоняя первую чету из рая. Мы, люди романтичного левого лагеря, были изгнаны из рая простаков. Не наши политические противники из лагеря правых изгнали нас оттуда, а партнер, которого мы хотели обнять.
