В следующий миг астромант исчез в зелёной вспышке, оставив под собой круг раскалённой земли. Я успел запомнить принципы, на которых строилась его машина времени, но сейчас мне было не до неё. Чем больше я думал насчёт потенциального восстания, тем больше подтверждений существования подобного я замечал. И с каждой новой мыслью в сознании начинала гореть иная мысль — сколько времени осталось до судного дня?
Ангрон наслаждался историческим моментом, осматривая своих немногих братьев, собранных им на его флагмане. Спустя годы попыток достучаться хоть до кого-то, у него наконец-то имелись те достойнейшие, принявшие его путь и решившие восстать против отца.
И пусть по мрачно опечаленному лику Корвуса, невозмутимой маске Фулгрима или сморщенному лицу Мортариона нельзя было точно оценить, насколько они разделяют его мысли насчёт свержения отца, но Двенадцатому хватало и самого факта, что они готовы сражаться вместе с ним. Именно они добьются того, что станет причиной падения империи костей и рабов, построенной их проклятым отцом…
Однако даже их всех не хватит, если действовать бездумно. Несмотря на общие возможности нескольких легионов, они всё равно преступно опаздывали. Голос показывал Ангрону редкие вспышки из будущего, где все их планы рушились из-за нескольких простейших ошибок и недопущений, вызванных их медлительностью. Слишком много пророков разгуливало среди бесчисленных миров, и с приближением конца, всё больше безумцев из их числа начинало твердить вполне схожие истории о конце света, которые точно не останутся незамеченными их братьями. К тому же их отец был сильнейшим из пророков, и даже с помощью его Учителя, очевидно, что он скоро начнёт копать в их сторону.*
А потому приходилось действовать стремительно. Им не победить тирана человечества и весь его Империум путём долгой войны на истощение, но также у них нет шансов и в стремительном противостоянии у самой Терры. Даже если его Учитель даст ему всю мощь варпа в его руки, это в лучшем случае лишь уравняет его шансы в бою один на один с объективно сильнейшим чародеем галактики. Как бы Красный Ангел ни относился к своему отцу, но не признать его мощь, значит признать поражение.
Пусть его братья могли показать себя в битвах один на один против тех же Дорна или Пертурабо, сейчас засевших в сердце их империи в попытках отстроить её оборону, но что насчёт десятков тысяч Кустодесов и сотен тысяч Астартес? Что насчёт Механикума, твёрдо поддерживавших Омниссию, или бесчисленных легионов Имперских Рыцарей с Титанами, готовыми умереть за своего бога на троне? Буквально многомиллиардной армии, защищавшей одну единственную Терру?
Даже если забыть про всех верных их отцу братьев, у Ангрона и восставших нет ни шанса в прямом противостоянии. Вот только вместо того, чтобы пасть духом и принять тяжесть собственных цепей, это заставляло Красного Ангела думать об ином — как победить более хитрым способом. И благодаря годам долгого планирования и выжидания, у него имелся план, как обернуть каждое из преимуществ их отца против него самого в самую приятную месть из возможных. Медленную и вызванную самым мучительным ядом.
Ангрон не желал просто взорвать Терру и тем самым царствовать в вечной ночи — власть вообще не интересовала его. Нет, он желал принести его отцу такую боль и пытки, через которые он прошёл сам — всё, чтобы его ярость ощутила на себе вся галактика. А потому он, для начала, расколет на части весь Империум, который его отец так долго собирал воедино. Его братья помогут ему в этом, хотят они того или нет, и даже если они предадут самого Двенадцатого после крушения царства их отца, начала этой Ереси ему хватит, чтобы навсегда подорвать любые попытки его отца в будущем построить нечто подобное ещё раз…
— … Я ещё могу понять, что здесь забыл Корвус, который разделяет мои мысли насчёт тирании нашего отца, но ты, Фулгрим? Что ты здесь забыл? Разве у «Сынов Императора» нет более важных дел вроде вылизывания сапог нашего отца? — хмурый голос и усмешка Мортариона вырывали Ангрона из размышлений. Как всегда, причина была не лучшей, но отдыхать он будет после окончания их молниеносной войны.
— Вы не поймёте. Просто физически не сможете понять, какая истина открылась мне во время моих философских размышлений насчёт нашей роли во вселенной, и того, как достичь истинное совершенство. Не какие-то жалкие попытки нашего отца вознестись до божественного статуса, а нечто реальное. Совсем скоро я совершу этот шаг и вознесусь, после чего вы сможете перестать волноваться об угрозе со стороны отца — с моей будущей мощью и силой империи, которую я построю, я сражу его одним ударом, — прекрасно поставленный голос Фулгрима сейчас звучал особенно горделиво и с такой спесью, будто он действительно всей душой верил в свои невозможные слова. При этом будто бы он на самом деле совершал им одолжение, «опускаясь до их уровня», и слушая их планы, чтобы не оскорбить.
