Каморин задумался над вопросом: зачем Шонгурова заговорила о спутнике Анжелы? Ясно было, что сделала она это не спроста - недаром ещё взглянула на него, словно проверяя произведённое впечатление. И тут на самом деле есть, чем впечатлиться. Она сказала две важные вещи: что будущий зять Чермных имеет судимость и что появление его в музее в роковой день запомнилось не только одному дежурному. Может быть, своими подсказками она хотела помочь ему, гонимому? Это не исключено, хотя отношения между ними не допускают как будто возможность такого горячего участия... Но возможно и иное объяснение: она просто решила подыграть музейному начальству, подтолкнув Каморина к скандалу, чтобы он утопил себя наверняка. Чтобы на собрании он встал и заявил: в день похищения в музее был зять Чермных, уже судимый, - с ним и разберайтесь. Сколько визга возмущённых подруг Мирры Чермных будет после этого! Мол, виновник несчастья пытается переложить ответственность на других, возводит поклёп на членов семьи уважаемой и заслуженной сотрудницы! И при этом Шонгурова мало рискует. Она понимает, что Каморин не станет ссылаться на её слова, говоря о спутнике Анжелы. Ему не позволит этого, ха-ха, "кодекс рыцарской чести" - понятие нелепое и смешное в применении к нищему "эмэнэсу", что и сам "эмэнэс" прекрасно понимает, но тем не менее иначе поступить не может. А сотрудницы отдела её, конечно, не выдадут.
Вообще Шонгурова всегда казалась Каморину странной. Он никак не мог понять, почему она - бойкая, темноволосая, довольно привлекательная, похожая на хохлушку - ни разу не была замужем. Как можно почти ежедневно проводить экскурсии и лекции, блистая природным красноречием и остроумием, - и при этом не привлечь ни одного серьёзного кавалера? Это не укладывалось в его голове. Он лишь догадывался, не зная Елену Юрьевну в её лучшие годы, что она была тогда слишком строга к поклонникам, слишком долго выискивала среди них достойного её - красавицы, умницы и наследницы половины частного дома почти в самом центре города. А в более зрелом возрасте она отпугивала потенциальных женихов своим вспыльчивым характером и склонностью к язвительным высказываниям. К тому же она, как многие женщины с "южной" внешностью, быстро набрала вес, приобрела второй подбородок и обрюзгла. Погрузневшее тело приземлило её, задавило её прежние мечты о семейном счастье, заставило довольствоваться ролью второй хозяйки в семье брата - владельца другой половины их родительского дома. И поскольку её брат, сноха и племянники привыкли жить в просторном, неразделённом доме, окружённые её заботами, - как же можно было ей подвести родных людей ради сомнительного брачного союза с каким-нибудь проходимцем, найденным при помощи службы знакомств? И она вне работы всё больше погружалась в общие с братом и снохой домашние хозяйственные заботы, всё больше находила в них утешение и удовольствие. Печалили её лишь те дни, когда приходилось превращать в мясо её любовно выпестованных, совершенно ручных кур.
Совсем иной внешне была Надежда Николаевна Гейст. Она уже перешагнула порог 40-летия и походила на простую русскую бабу: полная, круглолицая, с туго заколотым на затылке узлом русых волос и уверенным, ясным взглядом карих глаз. Преисполненная, казалось, покоя и довольства, она словно излучала свою умиротворённость на всех окружающих. Впрочем, это впечатление было обманчивым. Общаясь с Надеждой Николаевной, Каморин убедился в том, что она просто избегает сильных переживаний из-за холодной, эгоистичной лености души. Не очень любили Гейст и в коллективе, несмотря на её привлекательную внешность и спокойный характер. Обыгрывая немецкую фамилию ее мужа, ей дали прозвище Полтергейст.
"А ведь никто здесь не вступится за меня", - с пугающей ясностью вдруг осознал Каморин. Он знал это, впрочем, всегда, но как бы бессознательно, не проговаривая для себя эту мысль до конца. Более того, он был уверен в том, что в случае каких-то мелких неприятностей Шаева прикроет его. Но в данном случае рассчитывать на её защиту, конечно, не приходилось. Не станет она рисковать своей успешной карьерой ради молодого, незадачливого сотрудника, по вине которого пропал самый ценный музейный экспонат!
О хазарском артефакте в отделе в тот день не говорили. Каморин мысленно отметил это, подумав с горечью и страхом, что так же, наверно, в доме повешенного не говорят о веревке. Но без неприятных намёков не обошлось. Гейст упомянула в разговоре известного в Ордатове антиквара Курьяновича, в лавке которого увидела интересный, сравнительно недорогой золотой браслет. Курьяновича музейщики знали хорошо, потому что время от времени у него покупали для музея разные древности вроде фисгармонии или граммофона.
- А неплохая жизнь у этого Курьяновича, - с улыбкой произнесла Елена Шонгурова, бросив лукавый взгляд на Каморина. - За гроши ему сдают ценные вещи многие люди - бестолковые наследники, должники, алкоголики, наркоманы и обыкновенные воры, - а он всё очень выгодно перепродает.
