В тот день его во второй блок не перевели - наверно, там не было места. К вечеру его страдание стало нестерпимым. До сих пор сломанная нога в основном только ныла, лишь изредка рану простреливала острая боль. Против этого нашлось средство хотя и странное, но все-таки приносившее некоторое облегчение: надо было крутить здоровой ступней, описывая большим пальцем круг в воздухе, сосредоточенно, до изнурения. С появлением боли в натруженном суставе смягчалась томительная мука переломанных костей. А на ночь всем желающим кололи слабенькое обезболивающее - розовый раствор анальгина с димедролом, после этого можно было попытаться забыться во сне, что, впрочем, никогда не удавалось до полуночи из-за трещавшего допоздна телевизора.
На этот же раз вдруг заболело так, точно маленькое злобное существо начало остервенело вгрызаться в поражённое место. Каморин терпел, сколько это казалось возможным, затем с промежутками минут в пять он проглотил несколько таблеток пенталгина из упаковки, принесённой теткой. Все было тщетно. Быстро усиливаясь, боль стала невыносимой. Что делать? Смятённо, лихорадочно его сознание искало выхода. Впрочем, выход был очевиден с самого начала: позвать медсестру и попросить обезболивающего, другого выбора не было. Для этого нужно было кричать. Электрические звонки над изголовьями коек не действовали, а обращаться за этой услугой к кому-то из ходячих соседей по палате он остерёгся из боязни повторять это затем снова и снова и в конце концов стать назойливым. Глубоко вдохнув, он выкрикнул в полный голос:
- Сестра!.. Сестра!..
Никто не поспешил к нему на помощь, но сам по себе крик принес неожиданное облегчение, как если бы выплеснув чрезмерный, невыносимый избыток боли. И теперь уже с окрепшим сознанием цели он закричал снова:
- Сестра!.. Сестра!..
Потревоженные соседи по палате смотрели на него неодобрительно, некоторые - насмешливо, но ему на это было наплевать. Молчать он уже просто не мог. В его голосе вдруг зазвучали прежде незнакомые ему нотки злого упорства, почти остервенения.
Наконец явилась медсестра - полногрудая, всегда резкая Елена Анатольевна. Небрежно, раздражённо она предложила Каморину обычный укол анальгина с димедролом, а когда тот потребовал чего-то более сильного, нахмурилась, несколько мгновений с недоумением и гневом разглядывала его, а затем сухо ответила:
- Я скажу дежурному врачу - как он решит.
Минут через десять она вернулась в сопровождении врача Сергея Константиновича. Тот молча склонился над Камориным, развязал повязку, бегло осмотрел рану и что-то вполголоса сказал медсестре. Она вышла и через две минуты вернулась с готовым шприцем. Уже к тому времени Каморин почувствовал облегчение, быть может, просто, оттого, что теперь не был один на один со своей болью. С облегчением, смешанным с чувством стыда, он следил за тем, как врач и медсестра хлопотали вокруг него, жалкого, нагого под простыней, немытого со дня попадания в больницу, как и все больные в палате, потому что в травмотологическом отделении не было душа. Внезапно Сергей Константинович наклонился к самому лицу Каморина, так что он ощутил исходивший от врача приятный запах свежей медицинской униформы и аромат одеколона, и сквозь стиснутые зубы, ощеренные в нелепой, отталкивающей гримасе, процедил:
- Терпи, дело плохо.
Неожиданный совет прозвучал угрозой. Каморину пришла в голову мысль, что скоро, быть может, он вот так же будет скалить зубы, стиснутые от невыносимой боли. Прикованный к койке, он полностью зависит от персонала, и потому, чтобы ему не стало хуже, не стоит без крайней нужды беспокоить медсестёр и врачей. Именно это, несомненно, хотел дать ему понять заботливый доктор Сергей Константинович...
На следующее утро после завтрака его перевели во второй блок. Медсестра Елена Анатольевна сноровисто выгребла из тумбочки его немногочисленные вещички, сложила всё в пакет и прикатила каталку. Перекладывать его на каталку пришёл Сергей Константинович в сопровождении молодого врача Андрея Евгеньевича, высокого, сутулого, с аккуратной чёрной бородкой, отпущенной, наверно, для солидности. Об Андрее Евгеньевиче Каморин слышал, что именно этот начинающий травматолог сделал ему первую операцию сразу после доставки в больницу: обработал рану, удалил обломки костей помельче и уложил остальные так, чтобы они срастались, просверлил пяточную кость и подвесил к ней гирю. И после этого не только не началось заживление, но и обнаружилась инфекция. Тем не менее во время своих дежурств Андрей Евгеньевич раза два или три подходил к Каморину и заговаривал с ним тем тоном участия и покровительства, каким говорят с облагодетельственным человеком. "Наверно, только что окончил вуз и теперь упражняется на мне", - с неприязнью думал о нём Каморин. - "Он приобретает первый опыт, а я могу потерять ногу".
