Каморин удивлялся тому, что Николай с придыханием, расширив глаза как бы от мистического ужаса, говорил о своем двоюродном брате Витьке: "Убивец". Все-таки тот, в отличие от самого Николая, никого не убил. Витька приходил в палату в сопровождении своей дородной матери для переговоров о примирении. Ни на кого из больных он впечатления не произвёл, поскольку выглядел щуплым, жалким, хотя и замечался в нем намёк на истеричную, боязливую, срывающуюся дерзость.
Как ни странно, на мировую с "убивцем" Николай пошел без видимых колебаний. Осунувшийся, заросший за неделю в больнице щетиной, с воспалёнными от физического страдания и недосыпания глазами, увечный горячо убеждал "тетю Клаву" в том, что не будет добиваться возмездия и даст нужные её сыну показания. И это тоже показалось Каморину странным: неужели можно совершенно извратить смысл простых фактов? Ведь уже на второй день после попадания в больницу с огнестрельной раной Николай рассказал приходившему в палату следователю о том, как всё произошло. Но, с другой стороны, под стражу "убивца" почему-то не брали, он продолжал появляться в палате с гостинцами. Значит, какие-то "рычаги" были уже "задействованы"...
Впрочем, нетрудно было понять, почему Николай согласился покрыть совершённое против него преступление: всё-таки его мать приходилась матери "убивца" родной сестрой. К тому же как жить вместе на острове, если упечь единственного сына родичей и соседей за решетку? Тем более, что для непутёвого Витьки это было бы равнозначно смерти: лишь менее года назад он вернулся из "зоны" с больными почками и новую отсидку едва ли выдержал бы. Сыграли свою роль и обещанные Николаю тридцать тысяч, по-старому "лимонов" - солидная сумма в ту пору, когда работяга был рад заработать за месяц "лимон". Сберегательную книжку с записью о зачислении на счет Николая тридцати тысяч рублей принёс в палату сам "убивец", и уж как важен, горделив был он при этом!
Из своих наблюдений в палате Каморин сделал печальные выводы, которыми поделился с Жилиным. Того выписывали долечиваться дома, и он подошел проститься.
- Вы замечали, что почти каждый человек, который здесь высказывался достаточно откровенно, сломан не только физически, но и морально? - спросил Каморин тихо. - Гурбо, Сашка и ваш покорный слуга - мы все морально сломанные люди. И разве не жестокость и ложь, царящие в нашем обществе с незапамятных пор, тому виной? Мы все воспитаны в традициях лжи и жесткости и воспринимаем их как должное...
- Быть может, вы отнесете меня к числу ограниченных бодрячков, но только я не считаю, что ложь и жестокость у нас на самом деле царят безраздельно, - возразил Жилин с насмешливо-снисходительной улыбкой. - Такая резкость в оценках присуща молодым. С возрастом вы научитесь терпимее относиться к окружающим и требовательнее - к себе. Важно найти свое дело жизни и выполнять свой долг, несмотря на внешние обстоятельства, которые не всегда зависят от нас.
"Это он про то, что я взялся не за своё дело, попробовав стать педагогом", - перевёл для себя Каморин слова Жилина и из желания поддеть собеседника спросил:
- Мне интересно: как вы, философ, отвечаете на основной вопрос философии? И не считаете ли, вслед за Лейбницем и Кандидом, что "всё к лучшему в этом лучшем из миров", поскольку в нём Творцом обеспечен перевес добра над злом?
Жилин прищурился насмешливо и ответил спокойно:
- Я агностик. Что, согласитесь, прогресс для того, кто начинал в эпоху обязательного диалектического материализма. Как агностики, я склонен к позитивизму, и данные моего практического опыта свидетельствуют о том, что религиозные переживания могут иметь мощный психотерапевтический эффект, принося облегчение в трудные минуты. К примеру, нет, наверно, на свете авиапассажира, который не молился во время полёта, особенно в те мгновения, когда самолёт проваливался в воздушные ямы. А в пору тяжёлых болезней, перед операцией... Что же касается оснований для оптимизма, то разве недостаточно хотя бы фактов бесспорного прогресса человечества? Мы видим своими глазами, что жизнь становится лучше, нравы смягчаются...
- А мне жизнь кажется сносной и разумной только в очень узких рамках относительного комфорта. Если же человеку плохо, на что ему опереться? Когда моя мать умирала от рака, она признавалась в желании оборвать свои страдания. Я колол ей наркотическое обезболивающее трамал и говорил то единственное утешение, которое мог придумать: "Прими мирную христианскую кончину", - тихо сказал Каморин.
- И ведь эти слова на самом деле помогли ей, как помогли миллионам и миллиардам до неё! - воскликнул Сергей Викторович с жаром. - Всё-таки вера творит чудеса, а тем, кому недостает её, приходится плохо.
Сергей Викторович кивнул на опустевшую койку, на которой накануне стенал и жаловался на невозможность застрелиться старик, бывший военный, доставленный с переломом шейки бедра. Утром его перевели в госпиталь ветеранов войн.
