Слушая Сашкин рассказ снова и снова, Каморин заметил, что своё повествование Сашка за каких-то два месяца успел отшлифовать настолько, что повторял всё каждый раз практически дословно, как эпическое сказание. В духе сказаний его история была снабжена и нравоучительной, хотя и не вполне вразумительной концовкой про "опережение" самого себя. При этом Сашка взял, наверно, за исходный образец расхожее выражение "перехитрить самого себя", желая сказать, что ради выигрыша пяти секунд потерял ноги, а по сути - и всю жизнь. Теперь с этим продуктом устного творчества Сашка уже вполне был готов к существованию в качестве безногого: всюду его выслушают сочувственно, нальют рюмку, а то и дадут денег. Каморина поразила та лёгкость, с которой недавний хулиган Сашка вжился в свой новый образ инвалида - без истерик, без слёз, даже без видимых переживаний. Все дело, наверно, было в молодости с присущими ей качествами - душевной пластичностью и желанием жить во что бы то ни стало.
Сашка впал в своего рода оптимистическое ослепление, убедив себя в том, что для него потеря ног - ещё не окончательный приговор судьбы, что эту ситуацию ещё можно как-то переиграть.
- Вот сделаю себе ноги и буду работать! - не раз говорил он.
Хотя его обрубки, пораженные гнойным абсцессом, были уже слишком малы для крепления протезов, и им ещё предстояла очередная "подрезка" - реампутация...
Кажется, лишь однажды безногий осознал весь ужас своего положения и тогда расплакался у всех на виду. Это произошло в день посещения его родственниками. Вместе с прочей родней пришёл и муж одной из сестёр, обутый в те самые зимние ботинки, которые Сашка тщательно выбрал и купил себе незадолго до катастрофы. Зоркими глазами Сашка сразу разглядел на шурине своё приобретение и немедленно разразился рыданиями и криками: "Волки позорные!" Никто в палате не понял бы в чем дело, когда б Сашкина мать не стала увещевать сына:
- Ну тебе же ботинки не понадобятся, а Николаю они в самый раз...
А дело было в том, что Сашка ещё лелеял надежду воспользоваться обновкой, восстановив каким-то чудесным способом свои ноги...
Приглядываясь и прислушивась к Сашке, Каморин догадался о том, о чём тот не говорил. О том, что перед катастрофой Сашка находился под гнетом по крайней мере трех мучивших его проблем - уголовного дела, неладов в семье и своей житейской неустроенности. Потому что он мечтал о громкой, красивой судьбе, а был только подсобным рабочим без образования и каких-либо перспектив, с ничтожной зарплатой и нелюбимой пигалицей-женой, с которой жил в комнатушке, выкроенной из кладовки. Всё, что в ближайшем будущем ему реально "светило", - уголовное наказание. Волей-неволей, хотя бы подсознательно, он должен был искать способ как-то выйти из тягостной ситуации. Не это ли и толкнуло его под трамвай? Конечно, он не хотел для себя гарантированной смерти или увечья под колесами - ему надо было лишь самоутвердиться, совершив нечто яркое, смелое на глазах у многих людей. Но и неудача в принципе не исключалась, потому что именно возможность её создавала риск - необходимое условие для красивого поступка и восхищения публики. Тем более, что давно уже было решено: дорожить ему особенно нечем.
Теперь пусть очень слабым, но всё-таки утешением для Сашки могла служить мысль о том, что никому на свете он уже ничего не должен: ни работать, ни отвечать перед судом ему не придётся. Об этом Каморин знал по себе, поскольку едва ли не первое, что сам он испытал, впервые очнувшись в больнице, было облегчение: "Не надо больше идти в училище!" Недаром так спокойно и обстоятельно рассказывал Сашка о грозившем ему уголовным деле: в этом слышалось тайное удовлетворение человека, избежавшего опасность. Не значит ли это, что он, Каморин, и Сашка - в чём-то одного поля ягоды?
Внимание Каморина привлёк и другой обитатель палаты - рослый, чернявый мужик лет сорока с простреленной ногой, носивший странную фамилию Гурбо. Он обильно пересыпал свою речь украинскими словами, но всю жизнь прожил на большом острове посреди Волги в крохотной деревушке рыбаков и пастухов. По его словам, ещё до войны туда, в камышовые заросли, переселилось несколько семей потомков выходцев из Украины, каких немало в Поволжье. Они спасались от колхозной неволи, но она всё-таки настигла их и там, только после войны. А с концом советского строя обитатели островного комариного царства почувствовали себя никому не нужными и всецело предались привычному промыслу - браконьерской добыче чёрной икры и рыбы. Это занятие приносило немалые, но шальные, неверные деньги. Всегда существовал риск быть пойманным инспекторами рыбнадзора, далеко не всегда "прикормленными". Ещё большую опасность представляли разборки с браконьерами-чужаками, не признававшими негласного раздела прибрежных вод местными рыбаками.
