В больничном коридоре Каморин встретил однажды странную девушку, которую везли в кресле-каталке: запрокинутое назад очень белое, как бы напудренное лицо с закрытыми глазами, с чёрной скобкой упавшей на лоб пряди. Её туловище и ноги были закрыты простыней, так что кроме лица были видны только тоненькая шея, выступающие ключицы и остренькие груди под канареечным халатиком. Почему-то Каморин сразу испуганно подумал о том, не Анжела ли это, хотя маскообразное лицо девушки в каталке совсем не походило на лицо Анжелы. Сходство могло быть только в одном: на всём облике незнакомки, на очертаниях её хрупкой плоти лежал застывший отпечаток беспредельной усталости или отчаяния. Она казалась сломанной куклой - как и Анжела в утро их встречи в подъезде. На следующий день он подслушал разговор санитарки с медсестрой об этой пациентке, переведённой в отделение из реанимации:
- Девка сиганула с четвертого этажа, сломала тазовые и бедренные кости, размозжила пятки. Ходить уже едва ли будет. Сейчас лежит плашмя, и ничего-то ей не надо, есть отказывается. Наверно, переведут в психиатрическую. Говорят, всё от любви...
И снова тревога охватила Каморина. Хотя что ему до этой девушки, которая совсем не знакома ему?..
Сергей Антонович остался для Каморина лечащим врачом и после выписки, вплоть до снятия аппарата Илизарова. На приёмы к нему надо было ездить нечасто, раз в полтора-два месяца. Во время приёмов врач осматривал ногу и подкручивал болты на штырях, соединявших кольца аппарата, корректируя положение срастающихся костей, и это было мучительно больно.
Посещения больницы были сопряжены не только с физическими страданиями. На первом же приёме Каморин испытал тягостное чувство стыда за себя и врача. Как всегда в ходе осмотра, потребовалось поменять бинты на ране и ватные шарики в тех местах, где спицы входили в больную ногу. Неожиданно Сергей Антонович предложил заплатить за всю процедуру тридцать рублей, пояснив, что Каморин уже не числится пациентом больницы, поэтому израсходованные марля, вата, фурацилин и спирт не могут быть оплачены из фонда обязательного медицинского страхования. Каморин подумал, что Сергей Антонович просто хочет поиметь с него небольшой навар, и тотчас устыдился этой мысли: ведь врач спас ему ногу! Тетка Анна Ивановна, сопровождавшая Каморина, выгребла из своего кошелька наличность: за вычетом того, что требовалось на обратный проезд, у нее набралось двадцать четыре рубля мелочью. Эти монеты из медно-никелевого сплава - поистине "медные гроши", как с горечью подумал Каморин, - она протянула Сергею Антоновичу, и тот спокойно их принял.
Эту сцену Каморин потом не раз вспоминал с чувством стыда и обиды за врача и за себя. Искусство хирурга спасло ему ногу - чего же можно пожалеть для такого человека? А целителю сунули, как нищему, медяки. И это восприняли как должное все: и врач, и Анна Ивановна, и сам больной, которому больше всего хотелось поскорее позабыть всё, связанное с больницей. Тем более, что денег тогда у него совсем не было: во время болезни его скудными финансами распоряжалась Анна Ивановна.
В первый же день после выписки Каморин набрал номер телефона Ирины. Её голос, такой знакомый, родной, прозвучал на этот раз с новой интонацией, в которой ему сразу послышались неловкость, тягостная принужденность и вина:
- Я очень рада, Дима, что ты наконец дома. Как себя чувствуешь?
- Неплохо. Когда встретимся?
- Загляну в ближайшие дни. Ты же теперь всё время будешь дома? Только сразу хочу предупредить: в моей жизни появился новый человек. Меньше всего хочу выглядеть стервой, просто так совпало: твоя болезнь и моё новое увлечение. К этому шло давно. Ты же помнишь, как непросто всё у нас было...
- Тогда не приходи, пожалуйста.
- Что, ты уже не хочешь встречи со мной?
- Незачем, - кратко ответил Каморин, положил трубку и только после этого кратко всплакнул. В голову его почему-то пришли стихи: "Сокол в рощу улетел, на кобылку недруг сел, а хозяйка ждет милого не убитого, живого". Он заставил себя сквозь слезы рассмеяться и сказал громко, как бы обращаясь к невидимому собеседнику:
- Ах, чёрт! Я становлюсь непозволительно сентиментален!
Ирина, к счастью, больше не приходила. Зато в один из первых дней по возвращении Каморина из больницы к нему на дом наведался нежданный посетитель.
- Вербилов Валерий Павлович, следователь районной прокуратуры, - представился незнакомец, рассматривая Каморина сверху вниз, с высоты своего немалого роста, прищуренными водянистыми глазами. - Наверно, вы понимаете, по какому я делу. Насчет подброшенного ритона. Разрешите войти?
- Проходите, конечно.
Каморин запрыгал перед своим гостем на костылях, а следом за ним в большую комнату, так назывемый "зал" советских квартир, прошел следователь.
- Странная эта история, - начал Вербилов, устроившись в древнем кресле напротив Каморина и достав из портфеля бумаги. - Кто-то взял на себя труд сначала украсть ритон, а потом подбросить его вам. И вы не видели того, кто подбросил?
- Я уже говорил, что не видел.
