"А разве я хочу связать свою судьбу с Анжелой?" - смятённо думал Котарь, охваченный смутным страхом чего-то непонятного, непредсказуемого. - "Она и сейчас почти ненормальна, почти уродлива, а что станет с ней через десять, двадцать лет? Я потрачу на неё свою молодость и ничего, кроме каких-то крох, не получу. А Чермных ещё крепок и лет пятнадцать-двадцать протянет наверняка! Да ещё непременно учинит какие-нибудь юридические заморочки, чтобы в любом случае мне не досталось его состояние. Эх, лучше убраться от папы с дочкой поскорее да подальше!"
Котарь насупился угрюмо, решив отмалчиваться весь вечер - в отместку тем, кто пожелал затащить его сюда. Но отсидеться ему не дали. Соседка Чермных, красивая, темноволосая с тонким, изнеженным лицом, как у итальянских мадонн, все сверлила его беспокойным взглядом. Котарь не сразу понял, что это мать Анжелы, супруга Чермных, которую он видел до сих пор лишь раза два, да и то мельком. Ему показалось, с её губ готов сорваться какой-то вопрос, обращенный к нему. И он не ошибся.
- А что же молодой человек молчит? - спросила она, звонко возвысив голос. - Не дичись, Владимир. Здесь же все свои. Пусть сначала ты проявил себя не с лучшей стороны, но тебе поверили, дали возможность исправиться. Так скажи теперь, что ты оправдаешь наши ожидания. И заодно пожелай нам всем чего-то хорошего.
- Конечно, я сделаю все, чтобы искупить совершённое по молодости и глупости, - бойко произнес Котарь фразу, мгновенно сложившуюся в его уме, с удивлением обнаружив при этом, что голос его прозвучал звучно, веско, как если бы он говорил с полной внутренней убежденностью. - А всем собравшимся - удачи в делах, здоровья и семейного счастья!
- Выпьем за это! - провозгласила Мирра Чермных.
Котарю сунули бокал с вином, и он принялся чокаться направо и налево, улыбаясь всем участникам застолья, которые показались ему вдруг очень ласковыми, свойскими, почти родными. Он с удовлетворением подумал о том, что сказал именно то, чего хотели от него услышать. А больше всех Мирра Чермных. Пусть она плохая мать, ей все же непременно нужно было получить от него, сомнительного чужака, что-то вроде торжественного обещания вести себя хорошо. И прежде всего, конечно, по отношению к Анжеле. Теперь, после этой своеобразной "присяги", он будет допущен в круг друзей Чермных, думал молодой человек.
Но что-то в улыбках и взглядах участников застолья насторожило Котаря. Все эти люди смотрели на него с холодным, отстранённым любопытством. И улыбались они скорее не ему, а друг другу, улыбками заговорщиков. А заговор был, несомненно, о нём. Они как будто подавали друг другу знаки, решая, как вести себя с ним, обменивались впечатлениями о нём. Он почувствовал себя хищным зверем, возбуждающим опасливый интерес.
Но тяжелее всего было сознавать, что происходящее заключает в себе не только печальный и унизительный для него, но и хорошо понятный всем смысл. Ну кто, в самом деле, поверит в его любовь к Анжеле, нелепой и жалкой, как нахохленная ворона, особенно рядом со своей красивой матерью?.. Разве не всем ясно, как день, что он, глупый, неудачливый вор, продал себя за деньги папаши Чермных на забаву его некрасивой дочке?.. История, старая, как мир: нищий пошел в неволю к богатому... Потому что нет у нищего ничего, кроме молодого, полнокровного тела...
Он уже сгорал от стыда, встречая направленные на него взгляды. Благосклонно-снисходительные улыбки друзей Чермных скрывали, несомненно, гадливое презрение! И хуже всего было то, что он презирал себя сам... Неужто нести это тяжкое бремя позора ещё долго, до конца своих дней? И всего-то за какие-то крохи с хозяйского стола? Нет, нужно вырваться из "золотой клетки" зависимости от нувориша, любой ценой, во что бы то ни стало! Иначе он просто не выдержит, сломается душевно...
Но по мере того, как осушался бокал за бокалом, тоскливое беспокойство Котаря постепенно гасло. Мир вдруг сузился для него до кусочка стола, до пределов его тесного застольного соседства. Он очутился точно в коконе - теплом, светлом, звенящем оживлёнными голосами, уютном. И при этом он как будто не опьянел, только голова и тело его налились горячей тяжестью. Происходящее вокруг уже не казалось ему тягостным или пугающим, но только вызывало легкий интерес, не давая совсем рассеяться его неустойчивому вниманию. Он прислушивался в пол-уха к застольным разговорам и тостам, что следовали один за другим. И как бы сквозь пелену тумана, в который было погружено его сознание, с удовлетворением отмечал, что застольное веселье все разгоралось по мере того, как гости поглощали хмельные градусы. Это означало, что теперь до него никому здесь нет дела.
