Анжела говорила о том, что, видимо, на самом деле волновало её, о чём она много думала: речь её лилась плавно, а щеки порозовели. Но в словах её Котарю послышалось и что-то затверженное и искусственное, как монолог из пьесы. "Ненормальная! - подумал он. - Не хочет жить или просто рисуется этим и под свой душевный вывих подвела целую теорию!" Он тихо спросил:
- И именно из-за того, что нет храма, в который можно прийти со своим горем, надо травиться?
- Не только из-за этого, - беззвучно сглотнув в непроизвольном усилии сдержать дрожь в голосе, ответила Анжела. - Но из-за этого особенно...
- Но ты же умная, рассудительная и молодая! - с отчаянием воскликнул он. - Ты не калека! И у тебя состоятельный отец! Ты можешь жить в полное свое удовольствие! Тебе на самом деле многое нравится в жизни! Уж я-то знаю! К чему вся эта угрюмая заумь, эти мудрёные слова: "вероучения", "культы"? Живи просто и радостно!
- А не получается! - горько, одними губами, усмехнулась Анжела. - Ты забыл: я для тебя страшненькая. И для других я такая же. Хуже того: я и для самой себя страшненькая! Если бы ты знал, какие приступы тоски случаются у меня! Как мне одиноко! Как хочется порой умереть немедленно, не сходя с места! И это длится часами, рассасывается мучительно медленно. Спустя какое-то время жизнь снова кажется выносимой, но лишь до следующего приступа. Теперь же, благодаря тебе, он будет, конечно, еще острее - я ведь ещё тысячу раз вспомню твои слова: "занудно-тоскливая, страшненькая, противная"! Спасибо!
- Ну прости... - растерянно пробормотал он. - Сорвалось с языка... И это ты меня раздразнила: обзывала робким мальчиком, дурачком...
- И вовсе я не дразнила, - спокойно, устало возразила Анжела. - Я только хотела, чтобы ты знал, что настоящим преступником тебя не считаю. Где уж тебе... Ты же психастеник, вроде меня...
- Психастеник? Что это значит?
- Ну есть такая болезнь - психастения, или слабодушие. Когда человек постоянно во власти мучительных сомнений, не уверен в себе, боится опасностей, причем не столько реальных, сколько мнимых, предполагаемых, не чувствует в себе достаточно сил для преодоления их, - словом, боится жизни. Я думаю, что у меня именно психастения, хотя лечили меня от шизофрении. Психастению я нашла в учебнике психиатрии, но только на практике психиатры этот диагноз почему-то никому не ставят. Наверно, потому, что в случае с психастенией они бессильны - это не столько болезнь, сколько врожденное, неисправимое психическое уродство. Во всяком случае, я с таким диагнозом никого в больнице не встречала. Хотя мне часто кажется, что вокруг меня одни психастеники...
10
- Ну здравствуй, друг-приятель, - улыбнулся Чермных, показав Котарю белые, безупречно-ровные зубы. - Как поживаешь?
- Спасибо, не жалуюсь, - осторожно ответил Котарь, озадаченный неожиданным и до сих пор очень редким вызовом в хозяйский кабинет.
- Спасибо, не жалуюсь... - передразнил Чермных, скорчив брюзгливо-комическую гримасу. Ты и с Анжелой такой скучный? Уж наверняка нет, иначе долго она тебя не вытерпела бы! Впрочем, вам, молодым, виднее. А дело у меня к тебе такое: тут у нас в помещении бывшей "Надежды" намечается небольшой сабантуйчик по случаю дня рождения одного арендатора, моего хорошего друга. Покажись-ка там вместе с Анжелой. До конца быть необязательно: посидите с часок - и домой. Скажи ей: отец просил. Сколько можно дичиться и давать почву для недобрых слухов? Пусть люди видят: у неё все хорошо. Ну что, справишься? Мы собираемся в пятницу в пять вечера.
- Если только Анжела не откажется...
- А ты постарайся, убеди! У тебя же это с девушками хорошо получается, ха-ха...
Особенно убеждать Анжелу не пришлось: она согласилась почти сразу, только поставила условие: они уйдут немедленно, как только она почувствует себя уставшей. Они условились о том, что тогда она подаст знак: облокотится о стол и опустит голову на ладонь.
В пятницу тринадцатого декабря Котарь во второй раз в своей жизни переступил порог "Надежды". До сих пор как-то получалось так, что поручения начальства не приводили его сюда. Может быть, его не посылали сюда не без умысла, чтобы не волновать людей. Впрочем, теперь от прежней "Надежды" осталась только маленькая швейная мастерская с окнами во двор, обозначенная неброской вывеской на фасаде: "Салон моды "Имидж". Из витрин исчезли женские манекены в роскошных платьях, стывшие в грациозно-чувственных позах, - вместо них там появились товары, предлагаемые в магазинах арендаторов: детские игрушки, школьная форма, канцтовары, мебель и посуда.
Котарь сразу почувствовал, что Анжела помрачнела и напряглась, едва только они приблизились к бывшему ателье.
- Постой, - прошептала она, вдруг больно сжав его локоть. - Посмотри: у меня тушь с ресниц не потекла? Дорогой отчего-то навернулись слёзы...
