Весь бар всколыхнулся, взрослые мужики били кулаками о стойку, кто-то показывал на меня бильярдным кием. Когда песня закончилась, возле моей кружки возник еще четвертак.
– Ты меня мучаешь.
Он подался ко мне, упала курчавая прядь. Я ее поправила. Вот кем я теперь стала, девушкой, которая имеет право поправлять Джейку волосы. Он хмелел, скалился, я чувствовала, что он сейчас скажет какую-нибудь гадость.
– Мне это нравится, – сказал он.
– Нравится меня унижать?
– Нет. – Он приложил ладонь к моей щеке, наши лбы соприкоснулись. – Мне нравится, как сосредоточенно ты там стоишь. Ты так закусываешь губу, точно речь идет о жизни и смерти. Мне нравится, как ты запрыгиваешь на табурет, хотя все на тебя орут.
– Тебе нравится, как я запрыгиваю? – Я подпрыгнула на табурете, и его руки нашли меня и стащили на пол.
– Готова? – спросил он, и, кивнув, я укусила его за шею.
Даже не знаю, что еще приносило мне удовлетворения большее, чем его вопрос, готова ли я идти домой. Какое счастье знать, что мы откуда-то уходим вместе, что можем оставить всех этих одиночек допивать свои «посошки».
– Потом сочтемся, Бретт, – сказал он, одной рукой доставая из бумажника чаевые.
Другая рука забралась мне под свитер, сдавила сосок. Бретт пожал плечами. Такое то и дело случалось: ни счетов, ни последствий.
«ЗДЕСЬ РАНЬШЕ ЖИЛИ ХУДОЖНИКИ», – гласила надпись на куске фанеры, прислоненном к заграждению вокруг гигантской ямы. В яме сновали рабочие: дробили бетонные блоки, перетаскивали с места на место горы земли и обломков. Еще на фанере трепетало несколько разрешений на строительство, и реклама кондоминиума, на которой сгенерированная компьютером дамочка на каблуках и в деловом костюме пила вино, созерцая небоскребы Манхэттена из своей белой коробки в небесах. Это была брюнетка неопределенной этнической принадлежности. Возможно, раньше здесь жили художники, но эта женщина явно к ним не относилась. Хотя сидела она лицом к западу, объявление гласило «Восход роскоши в Уильямсбурге».
Под порывами ветра вода в реке пенилась о камни, стелилась прошлогодняя трава, клумбы были завалены веточками. Я присела на скамейку, чтобы посмотреть вверх на мост, и испытала острую тревогу из-за общества, частью которого так бездумно была. Кто станет покупать квартиры в кондоминиуме? Кто станет выплачивать по нашим студенческим займам? Сможет ли защитить нас наше чувство стиля? И если здесь раньше жили бедные, а теперь будут жить богатые, то куда деваться нам?
На столиках для пикника спали двое бездомных. Я хорошо навострилась не смотреть на неприятные вещи. Я умела «обогнуть» взглядом любую лужу блевотины на платформе, любого сломленного джанки, ползущего к ограде, любую женщину, орущую на плачущего младенца, даже пары, ссорящиеся за столиком в ресторане, женщин, роняющих слезы в фетучини, крутящих на пальцах обручальные кольца – принадлежность к тому самому «пятидесяти одному проценту» помогала сохранять самообладание. Один бездомный, закуклившийся в наслоения выцветшего тряпья, лежал на боку спиной ко мне. Штаны у него были приспущены. Кусок испачканной дерьмом туалетной бумаги торчал у него между ягодицами, как белый флаг. С одной ноги упала тенисная туфля и теперь лежала рядом со столом.
Я смотрела на него, пока хватало сил. Солнце как будто не знало, заходить ему или нет, и вместо обычного трансцендентного упоения, какое я испытывала, когда в городе менялся свет, я заметила, что среди камней зашевелились крысы. Ты начинаешь нервничать, сказал я себе. Проверив телефон, я пешком вернулась домой.
Приглашение было сформулировано в самых общих словах, и я отнеслась к нему настороженно и решила выжидать, что же будет дальше. Но Симона была совершенно серьезна: она будет рада пригласить меня на обед, точнее, нас с Джейком. Будем только мы втроем. Меня ждали к восьми вечера. Когда я перебрала свои книги в поисках чего-нибудь, чем ее удивить, то наткнулась на томик Эмили Дикинсон, который она мне одолжила, когда я впервые была в ее квартире. С тех пор я несколько раз его прочла, но взяв его в руки сейчас, вновь испытала неловкость – не от воспоминаний, а от того, с какой легкостью можно забыть полдня, от того, как тысячи ран и побед тускнеют, пока не останутся самые острые мгновения, да и те не задерживаются в памяти надолго. Я уже забыла про бездомных у реки. Уже забыла, каково бывает осенью. Мою печаль в тот день, когда я от нее уходила… Эта печаль теперь была заключена в том томике, но и в нем обернулась лишь реликвией или пережитком.
А значит, сказала я своему отражению в зеркале, пока подводила глаза, я не просто возвращаюсь в квартиру Симоны, но возвращаюсь на обед, и я не просто иду к ней, но иду к ней с Джейком. Я надела вязаный косами черный свитер, высокие черные сапоги и черные же легинсы. Я немного размазала подводку для глаз и намотала на шею огромный серый шарф. Сюрпризы на каждом шагу.
