– А потом она затанцовывает себя до смерти. Это единственный способ умилостивить богов. Поразительно! Я стараюсь ходить всякий раз, когда ее дают, – сказала Симона, доставая из духовки жареную курицу.
Я застыла со стопкой книг, которую убрала с круглого стола. Положить их было некуда, только на пол.
– Правда? Звучит круто!
– Девчонка и ее «круто», – покачал головой Джейк.
Он листал «Размышления в карете скорой помощи»[42], наблюдая за нами с улыбкой, от которой я чувствовала себя позолоченной.
– Наверное, я когда-то слышала «Весну священную» Стравинского, – солгала я.
– Разумеется.
– Но уже плохо помню.
– Ну… – Она сняла кухонные перчатки. – Я бы порекомендовала балет. Музыка трогательная, утонченная, но публику в тринадцатом году возмутили не она или тема, а хореография Нижинского, его брутальность. Вот что на самом деле вызвало скандал. Достанешь из холодильника «Шенен Блан»?
В своей квартире она была арт-директором и режиссером разом. Когда я пришла, Джейк меня уже ждал, горели свечи, на проигрывателе – пластинка блюзов Бесси Смит, и в воздухе витали – неожиданно – запахи вытопившегося куриного жира и картофеля. От работающей духовки в квартире было жарко, и Симона распахнула окна на улицу, и оттуда доносились слабые звуки, которые то накатывали волной, то стихали, показывая, что мы одновременно сопричастны внешнему миру и оторваны от него. Едва я переступила порог, она налила мне рюмку хереса «Фино» и усадила за стол, а сама продолжала суетиться в кухоньке.
В центре стола мисочки с оливками и миндалем стояли на тарелках с диковинным орнаментом («Танжер», – пояснила она, когда я спросила, откуда они), но сам стол так и остался завален разнообразным хламом. Книги, половинки грейпфрута, шкурки от авокадо, ручки, квитанции, калейдоскоп приставших к столу восковых пятен… И к тому же Джейк… Джейк слонялся по квартире, как хулиган в музее, перекладывал с места на место бумажки и книги. Когда я вошла, он вместо «здравствуй» вздернул бровь, показывая, что заметил и оценил десять минут, потраченные на макияж. Он комфортно чувствовал себя у Симоны – таким я не видела его даже в его собственной квартире.
– У сюжета языческие корни… но меня всегда интересовало, как мифы, которыми обросла премьера, вторят сюжету самого балета, а именно погружению в животное, в примитивное. Лихорадочное состояние героини вызывает сходную лихорадку в зрителях. Подумать только, беспорядки на балете!
– И с кем ты ходишь?
– М-м? – рассеянно протянула она.
Передник она повязала чуть выше талии, совсем как на работе, но волосы распустила. Она казалась элегантной даже в белой футболке, заправленной в застиранные мешковатые джинсы, – и я подумала, какая она храбрая, раз готовит в белой футболке. Из макияжа – только губная помада, мне хотелось думать, что она наложила ее специально к моему приходу.
– С кем ты ходишь на балет?
– С другом, – ответила она.
– С Говардом, – ответил одновременно с ней Джейк.
– Я бы предпочла не говорить о сослуживцах, – сказала она Джейку.
– Он не сослуживец, а босс, Симона.
– Хорошо, Джейк. А ты не мог бы перевернуть пластинку или ждешь, что мы будем тебя обслуживать? Твои фантазии, да?
– Вы с Говардом ходили на балет? – Я достала ножи с оловянными ручками. – Какие красивые!
– Ну, я с начала тысячелетия не могла уговорить Джейка пойти на балет, а Говард был так мил…
– Это было свидание?
– Какой глупый вопрос. Конечно, нет.
– Они добрые друзья, – сказал Джейк, переворачивая песочные часы.
– Мы все добрые друзья, разве нет, Джейк? – быстро отрезала она. – Нет, Тесс, мне нужно, чтобы ты заправила салат, Джейк закончит накрывать на стол.
Он взял с полки серебряную шкатулку и ее открыл, достал оттуда белую таблетку.
– Дозировка семьсот пятьдесят?
– Да, дрогой, – откликнулась она, не глядя.
Закинув таблетку в рот, он отхлебнул солидный глоток вина. Они с Симоной перешли на «Шенен Блан» с Луары. При мне он никогда не принимал таблетки или кокаин, но сейчас это показалось таким естественным, таким очаровательным, что мне тоже захотелось одну, пусть я и не знала, что это.
– Это вкусняшка?
– Это от болей в спине, – отозвался он.
Он снял с полки небольшой бюст и поставил его – лицо пусто греческое и аристократичное – на кухонный стол рядом со мной.
– Симона считает, что умрет за чтением Аристотеля. Ей это однажды приснилось.
– Один из наиболее удачных подарков Джейка. Можешь попробовать «вкусняшку»… – Симона переворачивала в духовке картофелины.
– Извращенная конфетница Симоны.
– Будь сладеньким, – предостерегла она.
– Лучше не надо. – Я как пай-девочка отпила хереса. – Не смогу после таблетки пить.
Двумя вилками я переворачивала листья в салатной миске, а они все норовили выпасть на стол.
– Не робей, – подстегнула Симона. – Перемешай руками.
И следуя собственному совету, гладкими движениями стала втирать в салатные листья заправку.
– Эскариоль? – спросила я.
– Твои любимые.
Вытащив из миски листик, я сунула его себе в рот.
– Верно, но я все люблю.
– Иными словами, ничего не любишь. – Джейк вывернул приборы грудой на середину стола.
