Он повел меня в «Чашку и Блюдце» на углу Элридж и Канала – крошечная закусочная приютилась среди немых китайских вывесок. Снаружи перегоревшая надпись светодиодным курсивом рекламировала кока-колу, внутри на окнах – слой жира от бекона и масла для фритюра, и Джейк был знаком со всеми. Нам принесли жуткий, едкий кофе, я выдавила на яичницу кетчуп и, подняв глаза, увидела на его лице сеть точно выгравированных морщин. Они были серыми, и его золотые глаза – тоже кремниево-серыми, и отраженные в витрине мои волосы тоже казались серыми, цвета воды для мытья посуды, круги у меня под глазами – лавандово-серыми. Он поцеловал меня в сереющем дневном свете, и его язык отдавал яйцами с примесью табака и соли, и я подумала: «О боже… Вот черт… Моя жизнь превращается в один нескончаемый банкет». Месяц серости, и самые счастливые дни моей жизни.
– Ты действительно неплохо себя проявила, – сказал мне Говард.
Его темно-синий костюм был великолепен, фраза прозвучала беспечно, но слишком уж двусмысленно. Я непроизвольно сгорбилась, пряча грудь.
– В чем проявила?
– Что у тебя сейчас самое любимое? – Он посмотрел на переплетенную в кожу винную карту, которую я как раз протирала.
– Самое любимое что?
– Что тебя заводит? – Он выдержал паузу. – В винной карте.
– А…
Наверное, с ним поговорила Симона. Мало того, что наши уроки становились все глубже, я училась и в свободное время. У меня появился свой ритуал. «Иметь свой ритуал» – это звучало так по-взрослому, что я постоянно про него рассказывала, даже гостям-завсегдатаям. В выходные я просыпалась поздно, шла в кофейню, заказывала капучино и читала. Потом около пяти, когда свет начинал тускнеть, я откупоривала сухой херес и наливала себе бокал, доставала банку зеленых оливок, ставила Майлса Дейвиса и читала «Атлас вин». Не знаю, почему это казалось такой роскошью, но однажды до меня дошло: как раз ради такого ритуала я переехала в Нью-Йорк – чтобы есть оливки, немного захмелеть и читать про виноград «Неббьоло», пока садится солнце. Я создала для себя жизнь, которая удовлетворяет все мои личные нужды. Глядя сейчас на Говарда, я вдруг подумала, а не становлюсь ли девушкой с пакетами из бутиков, которая привиделась мне на собеседовании. Что, если Говард – с его зорким глазом, – раньше меня разглядел, что мне нужно, и нанял меня, понимая, что как раз эта работа способна мне такое дать?
– Мансанилья, наверное. «Ла Хитана», – рискнула я.
– Ха! – Он хлопнул в ладоши с искренним удивлением. – Мансанинья! Где, скажи на милость, ты этого набралась?
– От миссис Кирби. Она всегда заказывает к супу херес, и я подумала было, это винный укус, но потом увидела, как Симона приносит его из бара, и решила, что это сладкое вино. Вначале.
– И?
– Оно не сладкое.
– Действительно. Это одно из самых старых, самых сложных и недооцененных вин на свете.
Я кивнула, внезапно меня захлестнуло возбуждение.
– Согласна! Я никогда ничего подобного не пробовала. Оно немного ореховое и полнотелое, но такое легкое! Сухое, как кости, и отдает морской солью.
– Это из-за океанского воздуха… Виноград выращивают в той области Испании, где сходятся Атлантический океан, Средиземное море и река. Нигде больше херес изготовить нельзя, но, уверен, Симона тебе уже это объясняла. В каком-то смысле оно – как шампанское, особенно если вспомнить про уровень мела в почве. Для этого есть специальное название…
– Альбариса! Белесая от мела почва.
Мне нравилось иметь ответы. И разумеется, Говард знал толк в хересе. Меня немного сбивало с толку то, что у него была такая же манера говорить, как у Симоны, но я всегда помнила, что он мужчина. Нас ничего не связывало. У него как будто вообще никогда не возникало вопросов, – не из пустого любопытства, но пульсирующих, экзистенциальных, «почему-это-так» вопросов. Он уже овладел умением находить ответ на любое «почему», и этот ответ звучал: «Потому что».
Он видел меня до того, как начался чистейший ад моего обучения, до того, как я лишилась одного голоса и обрела другой. Он был единственным, кто знал. А теперь у меня появилось такое чувство, что он не просто отвечает за функционирование ресторана, но умеет дергать нас, как марионеток, за ниточки наших безымянных чаяний и страхов.
– Умно было с твоей стороны к ней подольститься, – сказал он. Пройдя за стойку, он достал из холодильника «Ла Хитану» и налил в два дегустационных бокала. – Обычно она с новенькими не такая. Скорее даже наоборот. Даже не упомню, скольких потенциальных официантов она провалила на испытательном сроке и их пришлось уволить.
Пожав плечами, я понюхала вино. На херес подсаживаешься, как на старые книги.
– Я особенного ничего не делала. Она сама меня выбрала.
– Как по-твоему, почему?
Я вспомнила те первые дни, какой Симона была отстраненной и недоступной. Мне хотелось сказать, что я ее очаровала, вот только поначалу очень долгое время я вообще ни слова не могла выдавить.
– У нас есть кое-что, – наконец сказала я, не совсем правдиво. Дело было не в Джейке, но я не собиралась говорить это Говарду. – Кое-что общее. Не знаю, как это объяснить.
