Сладкая горечь слез полностью

— Но это ложь! Понимаешь, я своими ушами слышала, как этот тип просил одного из мальчишек сделать несчастное лицо! Самое поразительное в таких детишках — по всему свету, не только здесь — это их способность радоваться и смеяться! Они живут тем, что собирают отбросы на свалке, да. Вот об этом и надо снимать кино. Заставить людей задуматься, почему эти дети, у которых нет ничего из того, что считается необходимым для жизни, умудряются смеяться и выглядят чертовски счастливыми. — Выдохшись, бабушка вновь что-то недовольно буркнула себе под нос.

Позже, в одной эфиопской деревушке на границе с Кенией, — потрясающее место, народ там прямо как из «Нэшнл Джиогрэфик», полуголые, в татуировках, женщины с тарелками в губах — Биби Фэйт взорвалась по-настоящему. На этот раз из-за Дяди Рона и одного из репортеров, который брал у нее интервью. Тот все допытывался, сколько же точно детских жизней она спасла. Она три раза повторила ему, сколько прививок сделала и от каких именно болезней.

Нахмурившись и покачав головой, парень недовольно проговорил:

— Нет, миссис Роджерс. Я спрашиваю, сколько детей были спасены. В христианском смысле.

Эта история повторялась уже не первый раз. Каждый божий день он только об этом и зудел, все время что-то подсчитывал, — можно было подумать, что фильм планируется как статистический отчет.

А в тот раз Бабушка-Биби Фэйт заорала прямо в камеру:

— Да я вас к суду притяну, маньяки-бухгалтеры, со всеми вашими могучими «христианскими воинами» и подсчетом крещеных голов! Я же предупреждала, чтоб в этой деревне вы тихо сидели и не высовывались! Здесь к подобным вещам относятся недружелюбно. Мы обещали старейшинам, что никого не будем обращать в свою веру. Нас просто вышвырнут отсюда и больше никогда не позволят вернуться, и тогда смерть каждого ребенка, погибшего от отсутствия прививки, будет на вашей, бесцеремонные наглецы, совести!

— Успокойся, мама. — Но натянутая улыбка Дяди Рона и ласковое поглаживание по плечу лишь взбесили бабушку еще больше.

— Полагаю, вы забыли об истинных целях данной миссии, миссис Роджерс, — заметил репортер. — Проблема не в том, обуты дети или нет. Мы говорим об Иисусе.

Бабушка-Биби Фэйт в глубочайшем раздражении вышла. Она торопливо семенила по пыльной деревенской улочке и вновь что-то бормотала.

— Нет ничего хуже самодовольной уверенности в собственной правоте, от них так и несет этим. — Нервный взмах руки свидетельствовал, что к подобной категории людей бабушка относит и собственного сына.

Я выждала минутку, но потом все же решилась.

— А разве уверенность в правоте — это плохо? Тогда нет места сомнениям, — осторожно выдавила я, вспомнив непреодолимую стену в летнем лагере. — Ведь в этом и заключается вера.

— Когда ты по собственной воле игнорируешь истину — это не вера. Это убеждения. Решение. Черта на песке. Ты говоришь себе, что веришь именно в это. А те, кто не разделяет твоего мнения, — враги.

— Но если вера — это не убеждения, то что же?

— Для меня вера — это откровение. Чтобы принять откровение, ты должен быть открыт. А убеждения делают тебя закрытым — ты лжешь себе, подгоняя мир под собственные представления о нем. Настоящая вера — в действии. Это подлинная открытость. Ты становишься абсолютно уязвимым, дабы не мешать тому, что должно произойти. Ты не прячешься и не бежишь этого. Это невозможно пробудить в себе, выкрикивая лозунги о собственной убежденности. Праведные вопли — это не вера, а малодушие, боязнь правды, которая кажется страшной лишь потому, что ты пытаешься от нее защититься. Знаешь, какие слова я учу первым делом, попадая в незнакомую страну, где говорят на неизвестном мне языке?

Я лишь мотнула головой, переваривая услышанное.