Сладкая горечь слез полностью

— Знаешь, Дина, что гласит старая бедуинская пословица? «Я — враг моим, братьям. Я и мои братья — враги двоюродным братьям. Я, мои братья, двоюродные братья и прочие родственники — враги всему миру». Это закон джунглей. Он действует, когда мир погружен в хаос. Наше дело — прекратить хаос, бороться с ним, сопротивляться дикости внутри нас. Проблема в том, что если ты следуешь закону джунглей, то всегда борешься против кого-то. Всегда найдется человек, готовый воспользоваться малейшим признаком наступления хаоса, чтобы оправдать падение в такой образ мышления. И мой брат, хотя мне больно такое говорить, один из таких людей. Раздел был временем хаоса. И он воспользовался шансом. Как многие другие — и до него, и после.

— Но это же нечестно! Почему ты не стал бороться, чтобы вернуть свое?

— Бороться? С собственным братом? Тогда я ничем не отличался бы от него и тоже жил по закону джунглей. Единственный способ быть выше чего-либо — действительно возвыситься. Единственный способ ответить неправедному — правда. Единственный способ победить несправедливость — быть справедливым.

Я пересказала маме слова Абу.

— Хм. Абу очень мудр. Но беда в том, что в реальном мире мудрость очень трудно отличить от глупости.

— Что ты такое говоришь, Ма?! Разве Абу глуп?!

— Я говорю, что большинство людей посчитали бы его именно таким.

— А ты?

— Нет, Дина, — вздохнула мама. — Ты ему этого не передавай, но… я считаю его мудрым человеком. Просто остальной мир безумен.

Мамины суждения чудесно совпадали с моими собственными воззрениями на мое положение в обществе, то есть в монастырской школе, где я училась. В школе иерархия: кто есть кто определялось в первую очередь тем, кто твой отец, как позже положение будет определяться тем, кто твой муж. В этом смысле Асма, дочь Дяди Аббаса, держалась в классе особняком. Но я никогда не стыдилась финансовых провалов своего отца, поскольку хотя быть богатым кое-что значило, но гораздо важнее было хорошо говорить по-английски — и в играх, и школьном статусе, да и вообще в Пакистане, коли на то пошло. Все уроки вели на английском. Среди моих одноклассниц к нуворишам относились те, чьи родители или вообще не говорили по-английски, или говорили на ломаном языке, над которым остальные тайком насмехались. Мы гордились тем, что изучали урду как второй язык. Представляешь? Тот факт, что я, как и мои родители, говорила на английском лучше, чем на урду, означал, что я принадлежу к школьной социальной элите, в которой были девочки и богаче, и беднее меня. К примеру, две были настолько бедны, что родители вынуждены были оставить их жить в школе, на попечении монашек.

В Карачи было несколько монастырских школ, и для мальчиков тоже, они считались лучшим источником образования за разумную цену. Да, странно сейчас вспоминать об этом. В смысле — о монахинях, которые нас учили. Нас, девочек, завораживало все, что с ними связано, — мы постоянно обсуждали их жизнь, приставали к одноклассницам, жившим при школе, с расспросами, что же происходит, когда занятия заканчиваются, известны ли им подробности частной жизни монашек, ведь те жили в кельях, расположенных позади школьных зданий, однако нас туда не пускали. И одежда у них была чудная — старомодные платки, прикрывавшие волосы, рясы до пола — ну, ты понимаешь, — скрывавшие очертания фигуры в массивных складках черной и белой ткани. Это вызывало неуемное любопытство относительно того, что скрывается под одеждой. Носят ли они бюстгальтеры? И вообще какое-то белье? Подобные вопросы неизменно порождали хихиканье — нормальная девчачья реакция. Наша форма была менее скромной: камиз плотно облегали тело, подчеркивая намечающуюся грудь, начавшую расцветать со вступлением в переходный возраст; в талии заужено, дабы имитировать «песочные часы» — фигуры актрис, которыми мы восхищались, вроде Вивьен Ли и Элизабет Тейлор. Дупатты нашей формы были накрахмалены и сложены узким шарфом, ничего не скрывавшим, а те, что носили дома, — скрученные ленты шифона, последний крик моды, — скрывали еще меньше.

Любопытство было взаимным. Помню, как с таким же напряженным интересом монахини терзали нас вопросами о нашей жизни дома: что мы едим, где покупаем продукты, как молимся, кто наши близкие?

Я была в числе тех редких учительских любимчиков, кому не пришлось прилагать никаких усилий для обретения статуса; своевольная и упрямая, я легкомысленно подходила к занятиям, кое-как все же перебираясь из класса в класс. Мои достижения относились скорее к социальной сфере, чем к академической.