Вчера — ах, этот день я всегда буду вспоминать с отвращением — Верланд как раз устроил себе передышку. Купидон свидетель, как я лежала у себя в спальне с обнаженной грудью и широко разведенными ногами, ожидая, когда Мартен вновь обретет силу. Обнаженный, он ласкал мои груди и прижимался своими бедрами к моим. По его прикосновениям и глазам я поняла, что желание его возрождается. И надо же так случиться, что именно в эту минуту в комнату вошел Верланд и застал нас в таком положении. Мы даже не успели разнять наши тела, как он уже запер за собой дверь и приблизился к нам.
«Моника, — сказал он, — я не виню тебя. Тешься, сколько угодно, но поделись наслаждениями с другими. Я влюбился в Жавотту (это имя, которое принял Мартен), и, думаю, у меня достанет сил удовлетворить вас обеих».
Тут он попытался поцеловать Мартена. Он вырвал его из моих объятий, притянул к себе, возложил на него свои руки и не нашел того, что ожидал найти. Не выпуская Мартена, он бросил на меня полный негодования взгляд, но не посмел излить на меня свой гнев и тогда обрушился на безвинного. Любовь его обратилась в ярость, и он начал немилосердно избивать Мартена кулаками.
Бросившись между ними, я целовала Верланда и плакала:
«Остановись! Он совсем еще юноша, и если ты и правда любишь меня, то пощади его. Сжалься над его слабостью и моими слезами».
Верланд прекратил избиение, но тут Мартен, успевший прийти в себя, разгневался в свою очередь. Он выхватил у Верланда его шпагу и сделал выпад. Увидев это, я бежала из дому, и вот я здесь.
Закончив свой рассказ, Моника разразилась рыданиями.
— Увы мне, что теперь со мною станется? — всхлипывала она.
— Перестань плакать, — успокаивал я ее. — Если тебя мучит утрата наслаждений, я с лихвой возмещу эту потерю.
Понимая, что долее держать ее у себя в келье невозможно, я решил, что лучшим выходом будет препроводить ее в купальню. Не вдаваясь в подробности, я заверил ее, что все прошлые наслаждения померкнут в сравнении с теми, что она будет иметь, став отшельницей в купальне. Подобное уединение словно нарочно придумано для женщин с таким темпераментом.
— Дорогой друг, — сказала она, обнимая меня, — прошу, не покидай меня. Скажи, что я могу оставаться с тобою. Твое решение определит мою судьбу. Если я тебя потеряю, то остаток дней моих буду несчастной.
Я заверил ее, что мы никогда не разлучимся. Затем, в ответ на ее робкую просьбу, я обещал узнать, что сталось с ее любовниками, и ушел, рассчитывая вернуться без промедления.
Расспросив всех, кто мог что-либо знать об этом происшествии, я тем не менее не выяснил ровным счетом ничего. Очевидно, ссора утихла с исчезновением Моники, и двое соперников сочли за лучшее примириться. Возвратившись в монастырь, дабы рассказать это моей святоше, я был остановлен слугой, который протянул мне записку и кошелек с изрядным количеством денег.
Я развернул записку и прочитал нижеследующее:
«Тебя обнаружили. Члены капитула давно подозревали тебя, а сегодня они открыли дверь твоей комнаты. Там нашли сокровище, коим ты не пожелал делиться с братьями-монахами. Ее увели в купальню. Беги! Тебе хорошо известно, на какие страшные дела способен наш орден. Спасай свою жизнь! Брат Андре».
Даже удар грома над головою не мог бы ошеломить меня сильнее, нежели прочтение этой записки. Я понял, что все потеряно. Куда мне было бежать? Как мог я спастись от их мщения? Вдруг в оцепенении своем я подумал о доме Амбруаза. Это было бы самым безопасным убежищем. Я решил отправиться туда.
С чувством глубокой печали покидал я место, где некогда обрел покой, радость и счастье. Я оплакивал потерю Моники. Утешало лишь то, что в купальне она получит удовольствия, которых искала.
Амбруаза дома не оказалось. Я поведал Туанетте о своих злоключениях. Тронутая моим рассказом, она сделала все, что было в ее силах: дала мне кое-что из одежды, денег и ночлег. На следующий день ближе к вечеру я отправился в Париж, где рассчитывал возместить все потери. Ради безопасности я решил передвигаться по ночам и через несколько дней добрался до столицы.
Оказавшись в Париже, я понял, что сумею избежать мщения монахов. Благодаря отцу Андре и Туанетте у меня были деньги на первое время. Я надеялся найти работу учителя в каком-нибудь доме, пока не подвернется работенка получше. В столице у меня имелись знакомые, но я не обратился к ним, чтобы не рисковать.
На первых порах я решил не помышлять о радостях плоти, однако забыл о своих благих намерениях, стоило только некой миловидной девице на улице поманить меня. За руку она отвела меня в какой-то обшарпанный дом. Мы поднялись по узкой винтовой лестнице к двери, которую отворила безобразная старуха. Она велела мне пройти в комнату и подождать. Моя провожатая незаметно исчезла. Не имев счастья прежде бывать в подобных заведениях, я сразу понял, что это бордель. Ко мне подошла толстуха непотребного вида. Я испугался и встревожился, сунул ей в руку монетку и отослал прочь. Она была возмущена.
