– Здравствуйте, бабушка, как поживаете? – спрашивает коза, подойдя.
– Здравствуй, дитя. Меня зовут Герцогиня. У меня все хорошо, если у тебя все хорошо. – Царица присматривается прищуренными умными глазами. Она приятно удивлена, потому что, в отличие от нынешней жалкой молодежи, бесстыдно забрасывающей вопросами, даже толком не поздоровавшись, толукути это животное воспитали как следует.
– И у меня все хорошо, спасибо. А как остальные? – спрашивает коза. В отличие от дома ее матери, кошкин дом не окружен ни забором, ни оградой. Козу изумляет настоящий взрыв растительности. Кажется, будто весь двор – это переплетение деревьев, кустарников, овощей и цветов всех окрасок, и сам краснокирпичный домик чуть ли не целиком прячется под ковром вьюнов. Все было не так, когда она уезжала, и здесь еще жила соседка – сестра Джо.
– И остальные хорошо. А хорошо ли там, откуда ты приехала? – Голос повелительницы пробуждает козу от любования ее роскошным садом.
– Когда улетала, было хорошо, спасибо. Я хотела кое-что спросить. Меня зовут…
– А, а, а, а! Но ты же у нас Судьба, да?! Да! Так и есть! Давно пропавшая дочь Симисо, дадвету кабаба! Хоть я никогда тебя не видела, сразу узнаю́, потому что в этой круглой мордашке – вся Симисо, а, а, а! Эти уши – Симисо, эти прямые зубы – Симисо, эта улыбка, даже твой голос – просто Симисо, словно она сама себя родила, дадвету кабаба, ах, йей, дай-ка тебя рассмотрю! – восклицает кошка, вставая на задние лапы, тогда как коза опускается ради нее на четыре.
Судьбу так тронула эта радость, что приходится прятать неожиданно навернувшиеся слезы. И теперь, вблизи, коза видит по платью кошки, по ее трости, снизу доверху покрытой красочными бусинами, что перед ней медиум, прорицательница. Кошка молча обходит козу круг за кругом, пока не удостоверяется, что да, и впрямь перед ней животное из плоти и крови, а не какое-нибудь видение.
– Йи, Лозикейи! Приходите и помогите моим глазам разглядеть! Все! Лозикейи! Приходите и помогите моим глазам разглядеть! – вдруг кричит во весь голос кошка, закинув голову, и на ее лице пляшет радость.
– Йелина[59], я говорю – приходите и помогите мне разглядеть, приходите и помогите мне разглядеть, приходите и помогите мне разглядеть! Лозике-е-е-е-е-йи бо! – Теперь кошкин голос – сплошь сила, боль и молитва разом, толукути голос, перекрывающий любой шум в квартале. И по этому драматичному приветствию коза осознает невероятный вес времени своего отсутствия, и заодно – значимость возвращения.
– Точно наелась умханы[60], Судьба? Почему не доешь, ндже? Фела[61] мы приготовили специально для тебя, и осталась всего капелька, ты доешь, – настаивает корова, чья морда выглядит знакомо, но чье имя Судьба, как ни старается, вспомнить не может.
Не успевает она возразить, как ей в тарелку вываливают оставшийся черпак. Коза чувствует – по теплоте и воодушевлению коровы, по ее заботе, по тому, как она хлопочет на кухне Герцогини и как вообще взяла Судьбу под крыло, командуя, что есть, сколько и когда, – что они наверняка знакомы, непосредственно или через мать. Только сейчас их общая история отказывается просыпаться и выходить оттуда, куда истории уходят подремать. Это не первая морда, которую Судьба не может вспомнить, и, понятно, не последняя – грядущие дни, недели будут полны таких знакомых и все же чужих морд из прошлого. Толукути прошлого. И как иначе, Судьба, ай-ай, или ты не знала, что это цена отъезда? И возвращения? Но ты уж прости себя – все-таки с кем не бывает. Да и что за волшебная память нужна, чтобы упомнить все морды и имена после стольких лет? Ты что, компьютер? Нет, не компьютер. Вот и скажи просто: «Простите, прошло очень много времени, и, боюсь, память меня подводит, вы не могли бы напомнить, как вас зовут?» И тебе напомнят, даже без осуждения, сама увидишь.
Она не спрашивает, нет, боится, что сама вызовет расспросы, толукути расспросы, на которые не может или не готова отвечать. И потому лишь улыбается неуловимым лицам чужаков из прошлого с вежливым воодушевлением, а в остальное время прячется в тарелках, что ей подают как подношения. Если бы она прислушалась к желудку, давно бы встала из-за стола, но ведь это и не вопрос желудка.
Нет, Судьба. Ты ешь не только ради желудка. Ты ешь ради времени, когда тебя не было, нет? Ради лиц, которые забыла, нет? Ради телефонных звонков, которые не сделала, нет? Писем, которые не писала, нет? Ради своего горя, нет? Ради своей боли, нет? Ради своего раскаяния, нет? Ради своего гнева, нет? Ради своей печали, нет? Ради своих утраты и одиночества, нет? Толукути ты ешь, Судьба, чтобы понять – по вкусу, текстуре и запаху блюд, по тому, как они соскальзывают по глотке в живот, – возможно ли по-настоящему покинуть дом, то есть вся ли ты его покидаешь-покидаешь, или вдруг какая-то маленькая, крошечная частичка всегда остается, ждет, чтобы, когда вернешься ты вся остальная, тебе всегда было за что ухватиться.