– Вот именно. Иди и не останавливайся, сволочь, нгоба[78] в это время завтра ты останешься без работы, – мы возвращаем Джидаду себе! – злорадствует Динги.
Чудовище замедляется. Мы не дышим, представляя, как он развернется и как Динги исчезнет. Затем к Динги подходит Пумлани и просит успокоиться, ему же хочется еще пожить. Но это только заводит маленького кота.
– С какой стати мне успокаиваться, вена[79], Пумлани, когда этот дикарь и его братия терроризируют нас всю нашу жалкую жизнь?! Не надо на меня так смотреть, сам знаешь, что это правда! Скажи, разве не этот грязный подлец и его свора забивали нас до смерти на выборах 2008 года, разве не из-за него на выборах 2013 года исчез Рожденный Свободным?! Скажи, как ты их убил, кровопийца, скажи, что сделал с его телом, чудовище! Скажи, что сделал с моим двоюродным братом, чтобы мы его хотя бы похоронили, чтобы его престарелая мать хотя бы умерла в покое! – визжит Динги уходящему Защитнику.
Мы не дышим, глядя, как пес идет мимо последних корпусов, мимо изгороди гибискуса, проходит по площадке с вяло свесившимся и выцветшим флагом Джидады, затем за ворота, мимо Сестер Исчезнувших, и скрывается из виду.
Молчание висит еще долго после ухода Защитника, долго после того, как успокоился Динги. Мы ненавидим Защитника за то, что он посмел показать свою морду и испортить нашу радость, ненавидим Динги за напоминание о том, что хочется оставить в прошлом. Плотины внутри грозят прорваться, но мы держимся. Мы держимся. Чтобы хотя бы сделать то, чего ждали всю ночь, чего ждали столько страшных лет. Этот момент мы не можем объяснить, потому что его так трудно описать. Мы доходим до конца очереди. Сотрудник говорит: «Следующий». Мы встаем на задние лапы, мы делаем вдох, мы входим. Сотрудник говорит: «Ваши документы, пожалуйста». Мы даем документы. Он проверяет, кивает. Показывает на будку, инструктирует. Мы входим. Мы наедине с будками. Снова грозят прорваться плотины внутри, и снова мы держимся. Держимся и, наконец, голосуем за перемены. Наконец, голосуем без страха – наконец, за Новую Джидаду.
В Лозикейи нас встречает ватага местных детенышей, которая несется, как ветер, и заливает улицы пронзительными криками ужаса. Мы обнимаем их трясущиеся тела, слушаем, как они рассказывают, что играли на поляне за жилищной конторой, как тут вышел крокодил. Услышав это, мы хохочем.
– Крокодил? Правда крокодил? – спрашиваем мы.
– Правда крокодил, – отвечают они.
– И что он делал? – спрашиваем мы.
– Крокодил пел, и смеялся, и плясал, и играл с шарфом, – говорят они.
– Неужто? И как выглядел шарф крокодила? – спрашиваем мы.
– Шарф крокодила выглядел точно так же, как шарф Спасителя Народа, – отвечают они.
– Хм, но в Лозикейи не водятся крокодилы, как вы поняли, что он крокодил? – спрашиваем мы.
– Потому что видели крокодила в «Гугле», – отвечают они.
– Хм-м, и какого размера он был? – спрашиваем мы.
– Размером с великана Голиафа, – отвечают они.
– И он вам что-нибудь сказал, этот крокодил? – спрашиваем мы, стараясь не помереть со смеху.
– Крокодил сказал: «Давайте поиграем в захват флага», – отвечают они.
– А вы что сказали? – спрашиваем мы.
– Мы сказали: «Мы не умеем играть в захват флага», – отвечают они.
– А он что сказал? – спрашиваем мы.
– Крокодил сказал: «Давайте играть в страны, я буду Джидадой с “–да” и еще одним “да”», – отвечают они.
– Правда? А вы ему что? – спрашиваем мы.
– Мы сказали: «Нет, ты крокодил, и ты нас съешь» – и потом бежали-бежали-бежали. Вы его теперь найдете и убьете? – спрашивают детеныши, трясясь от страха.
Мы хохочем. Говорим, что они пересмотрели «Ютьюб». В Лозикейи крокодилов нет, а если бы один и был и показал свою морду, мы бы его поймали и порвали в клочья всем тауншипом. Мы корчим рожи, и детеныши забывают про крокодила, смеются, смеются и наполняют Лозикейи золотой радостью.