Ты все еще поешь, Судьба, когда открываешь дверь и выходишь, толукути даже паришь – ведь по твоему телу, твоим движениям непохоже, что ты идешь, причем по своей воле. И твой голос, Судьба, толукути столь сокрушительно горестный, что отдается в нутре Герцогини, и товарища Безпромаха, и Матери Божьей, и НаДуми, и миссис Фири, и МаНкалы, и НаЛюбви, и НаГугу, и Май Танаки, и Сарудзаи, и Сонени, и соседок твоей матери, и они выходят из домов, как в трансе, да, толукути бросают все дела, хотят или нет, – твой голос не дает им ни времени, ни выбора, ни разрешения.
И они следуют за голосом до самого дома на углу, входят в калитку, и собираются на дворе со слезами на глазах и схватившись за сердце, и смотрят, как ты поешь, Судьба, да, толукути стоят со слезами на глазах и схватившись за сердце и смотрят, как ты поешь, Судьба, стоят со слезами на глазах и схватившись за сердце и смотрят, как ты поешь, и поешь, и поешь, и поешь, и поешь – толукути поешь поешь поешь поешь поешь поешь поешь, – пока, наконец, когда уже кажется, что само небо треснет от звука твоего голоса, ты вдруг не затихаешь. Никто не готов к эпичным рекам после пения – словно где-то внутри тебя прорвало плотину, Судьба. Толукути слезы хлещут. Льются. Струятся. И все же пусть льются, да, толукути плачь, Судьба, ты, вернувшаяся дочь Симисо, ты, обманутое и сломленное дитя Джидады, плачь, просто плачь. Толукути плачь.
Молитву начинает Матерь Божья. Овца встает на тощие задние ноги и обращает очи к горе. И поднимает правое копыто высоко, словно измеряет температуру воздуха, и говорит: «Дорогой отец Авен-Езер, единственный и неповторимый Бог Славы», – толукути ее голос стал звенящим эхом, словно доносящимся из недр земли. И товарищи Матери Божьей по молитвам, Молитвенные Воины Лозикейи – верующие самки, вместе прожившие так долго, вместе обошедшие столько дорог, все проторенные тропы при любой погоде, что теперь одинаковы как наяву, так и во сне, – поднимают лапы и копыта над головой и присоединяются к сестре. И их сплетенные голоса все звенят, звенят и воспаряют до самых до небес. И голоса то не скромные, нет. Не смиренные, нет. Не просящие, как обычно обращаются к Богу, нет. Толукути Молитвенные Воины Лозикейи обращаются к Богу, будто они его надменные сестры-жены. Потому-то он, наверное, и слышит, да, толукути Бог слышит, и Бог слушает, и Бог отвечает. Он так привык ко всяческим жалостливым молитвам, да, толукути привык выслушивать прошения каждую секунду, каждую минуту, каждый час, каждый день, каждую неделю, каждый месяц, и каждый год, и каждое десятилетие, и каждый век тысячи и тысячи лет, что отчего-то понимает: это не молитва-молитва, а молитва-приказ. И отмахнуться не выйдет. И отложить рассмотрение – тоже.
Те, кто там был, позже расскажут тем, кто не был, что сначала воздух заметно отяжелел от ошеломительного запаха франжипани[76]. И что они панически заозирались, недоумевая и спрашивая себя и друг друга, правда ли чуют то, что чувствуют, – и правда чуяли, что само по себе таинственно, ведь ни во дворе, нигде в окрестностях не росла ни одна плюмерия, – как тут, посреди сейсмической молитвы, появилась мать Судьбы – словно вышла из аромата франжипани, да, толукути явилась как явление, как чудо, как прямой ответ Бога, будто отец Христа и правда получил молитву-приказ, нажал «ответить», приложил Симисо и нажал «отправить».
Расскажут и то, что помнили, как закрыли за собой кованую калитку, но Симисо просто вошла, и не понадобилось ей открывать, да, толукути легко прошла сквозь, словно сделанная из воздуха. Расскажут и то, что пропало ее красное платье, замызганное от жизни в дороге, на улицах, в закоулках Джидады и всюду, куда заводил долгий поиск пропавшей дочери. Расскажут и то, что коза даже светилась, как Моисей на горе Синай, да, толукути сияла так, что пришлось прищуриться, чтобы ее рассмотреть.
Расскажут и то, что все притихли, кроме Молитвенных Воинов Лозикейи, но и те не притихли лишь потому, что их глаза были либо прикованы к Богу в небесах, либо зажмурены от усилий; да, толукути они отвлеклись, только почувствовав, что воздух наконец поддался и сдвинулся, почувствовали в легчайших вибрациях узнаваемое присутствие Бога. Тогда-то они и огляделись, вытаращившись так, словно ходили слепыми всю жизнь и впервые прозрели. И Матерь Божья с ее Молитвенными Воинами увидели, что их молитвы отвечены, ибо прямо перед ними стояла Симисо, да, мать Судьбы во плоти, толукути живое чудо; хочешь – прикоснись.