В основном мы ценим то, что делают Сестры Исчезнувших, за что стоят и так далее, но то, что они вот так пришли в день гармоничных выборов – просто не к месту и не нужно, даже Библия говорит, что всему свое время: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время оставить землю в покое. Сегодня – время оставить землю в покое. И все же мы не позволяем Сестрам Исчезнувших спровоцировать нас на столкновение, хоть они явно не знают, какое сейчас время: мы здесь для одного, и только одного – голосовать за Новую Джидаду в #свободныхчестныхидостоверныхвыборах, и мы это сделаем. Но теперь мы своими глазами видим, что, возможно, об их движении говорят правду. Может, им и впрямь нужны мужья, детеныши и дома́, чтобы не мельтешить на улицах. А у кого мужья есть, тем, может, нужно поучить Закону Божьему своих самок, как всегда наставляет пророк доктор О. Г. Моисей. И может, сейчас им не помешают один-два Защитника, чтобы вправить мозги, чтобы поставить на место.
В школе Лозикейи нас останавливают улыбающиеся сотрудники – такие вежливые, такие учтивые, словно мы пришли платить заоблачный выкуп за невесту, обреченную сидеть в девках. Толукути с нами обращаются как с драгоценностями: мы чувствуем себя яйцами Фаберже, яйцами великих царей. Мы стоим в очередях с гордостью. Мы привечаем других избирателей, мы улыбаемся друг другу, мы стукаемся головами, мы обнюхиваем друг друга. Мы счастливы видеть тех, кто не стоял с нами в очереди на прошлых и позапрошлых выборах. Мы рады тем, кто над нами смеялся, считал дураками, когда мы плелись к избирательным участкам на прошлых выборах. Мы в восторге от тех, кому исполнилось восемнадцать и они выстраиваются, чтобы отдать свой голос, – так мы получим перемены, так мы покажем Тувию и его гнусному Центру, кто в Джидаде власть.
Очереди двигаются. Мы двигаемся. И очереди двигаются. И мы двигаемся. Мы видим, как Слава, обычно продающий с тележки фрукты перед супермаркетом «СПАР», катит в начало очереди мать, которой трудно ходить. Мы прижимаемся к стенам, расступаемся, а Мать Славы, очевидно, не слышавшая правил о тишине, во весь голос рассказывает, как видела в Джидаде с «–да» и еще одним «–да» выборы за выборами, но еще ни одни не были такими мирными. Она говорит нам во весь голос, что приехала голосовать против тирании и что, подписав бюллетень, умрет спокойно, потому что ее дело будет сделано. Мы забываем правила о тишине и аплодируем ей так, будто это она – будущий президент, будто она уже победила. Мы аплодируем, пока они с сыном не исчезают в классе 5 «Б».
Когда они выходят через десять-пятнадцать минут, тележку уже толкает Мать Славы, а в ней сидит сам Слава. Она одновременно широко улыбается, качает головой, машет хвостом и смеется, а на ее лбу большая наклейка: «Я проголосовала». Мы снова хлопаем. И она, не в силах сдержаться, начинает хрюкать-плакать. Мы видим, как Слава поднимает ее на руки и опускает в тележку, будто она арбуз, что он продает перед «СПАРом» по пять долларов за штуку, и с извиняющейся улыбкой увозит. Мы смотрим, как из классов, проголосовав, парят другие восторженные избиратели. Среди них мы видим того дьявольского террориста и Защитника, командира Джамбанджу – видимо, вернулся с мытья золота в Мидлендсе, где, как говорят знающие, банды с мачете и незаконные шахтеры режут друг друга за песок. Сегодня террорист для разнообразия пришел не в гадкой униформе, в которой ходит каждый день и в любых обстоятельствах, в любую погоду.
Завидев командира Джамбанджу, очередь примолкает – это молчание гнева, молчание когда-то раненных животных, у кого при виде хищника пробуждаются и пульсируют шрамы. Мы кипим; будь гнев горючим, мы бы уже спалили этот избирательный участок – так мы ненавидим это чудовище, мучившее нас год за годом по указке Центра Власти. Мы стоим, бурля, клокоча, кровоточа, когда Динги выскакивает из очереди и сбивает с квадратной башки террориста шляпу.
– Да! Скоро мы выставим твоего начальника-диктатора, ты, гиений сын, так что засунь ее себе в вонючий зад! – бросает Динги Защитнику раньше, чем мы, с дрожащими от ярости усами, успеваем отреагировать.
Недолгий миг Динги выглядит страшным во гневе – не иначе как настоящий лев, готовый топтать и пожирать. Мы встаем на дыбы у стенки, смотрим на убийцу, гадая, что он сделает, – должно быть, впервые в истории с ним заговорили в таком тоне и дожили до конца фразы, и мы, если честно, в ужасе. Мы слышим, как сын Сатаны делает глубокий вдох, делает глубокий вдох, делает глубокий вдох, не сводя горящих глаз с Динги: уши торчком, хвост как палка. В остальном морда чудовища что пустая тарелка: ничего не выдает, что он сделает, но мы все равно представляем себе брызги крови. Затем, к нашему огромному-преогромному облегчению, он поднимает шляпу зубами, сует под мышку и выходит, словно вдруг вспомнил, что его где-то срочно ждут.