Симисо стояла на обычном месте в гостиной и гладила, когда вошла Судьба с недовольным выражением невыспавшегося животного. Она помялась на пороге, глядя, как мать проводит копытом по безупречно гладкой наволочке. Симисо сосредоточенно хмурится, надавливает утюгом посильнее – так, что доска скрипит. Коза из тех, для кого глажка – это не просто домашнее занятие, не просто удовольствие. Судьба помнит случаи, когда мать перебирала уже поглаженную одежду, чтобы погладить второй раз. Помнит, как Симисо гладила все гладибельное в поле зрения – от одежды до простыней, скатертей, накидок на диваны, занавесок, полотенец, хлопкового нижнего белья, – и очень юная Судьба жила в тайном страхе, что однажды матери будет нечего гладить и тогда ей под руку попадется дочь.
Толукути теперь, зная о прошлом матери, о 18 апреля 1983 года, Судьба наконец поняла, причем с опустошительной ясностью, что все это время мать гладила на самом деле не одежду или ткань, а разглаживала частички себя. Да, это ее психотерапия, думает Судьба, единственный известный ей способ справиться с травмой. А значит, вдобавок к многолетней несправедливости, вдобавок к тому, что никто не признавал ее неизмеримую боль, Симисо так и не исцелилась – она и, скорее всего, десятки и сотни других жертв. И это печально, душераздирающе, возмутительно, думает Судьба, стоя в дверях и чувствуя, как закипает кровь. Она думает о том, как Симисо почти всю жизнь гладит, она спрашивает себя, сколько еще джидадцев прямо сейчас гладит или делает то, что помогает им не расклеиться. Она наблюдает, как Симисо берет длинное белое платье-тунику – толукути то самое, в котором Судьба видела ее после возвращения из США, – и хорошенько встряхивает, смачивает водой из стакана. Выворачивает наизнанку, снова встряхивает, снова смачивает. Часы на тумбочке для телевизора громким сигналом отмечают час ночи.
– Возвращайся спать, Судьба Лозикейи Кумало, просыпаться посреди ночи – явно не для тебя, – сказала Симисо, не отрываясь от доски.
Судьба плюхнулась на диван, удивляясь, как мать умудряется говорить таким звонким, таким живым голосом в этот час. Как и большинство обитателей Лозикейи, да и всей Джидады, Симисо занималась делами ночью, ведь недавние отключения энергии перекроили день так, что джидадцы, которые не могли позволить себе солнечные панели или генераторы, суетились с десяти вечера до пяти утра, толукути пользуясь электричеством, пока с наступлением дня его не отключали на безжалостные семнадцать часов. Вдобавок к хроническим отключениям постепенно входил в привычку дефицит воды, и знающие уже предсказывали, что Новое Устроение Тувия в мгновение ока превратит Джидаду в такие руины, каких дети народа еще не видели и не воображали.
– Уснешь тут с машинами СаСи – они слишком шумные, – сказала Судьба. Вытянула перед собой ноги и зевнула.
СаСи – сосед напротив, неофициально занимавшийся дома сваркой, поэтому из-за шума его оборудования ближайшие соседи не могли спокойно уснуть.
– Ну, такова жизнь в тауншипе. Но что ему или кому угодно делать, когда нет электричества: знакомый нам день остался в прошлом.
– Знаю, – сказала Судьба. Но сама думала, что в том и беда Джидады: желание признать нормой бездарность Центра Власти, толукути готовность граждан привыкать к тому, что должно возмущать. А Центр Власти, в свою очередь, называл нормой покорность граждан и продолжал, по сути, срать им на головы. Впрочем, она придержала эти мысли при себе и, потянувшись за пультом, включила телевизор.
На экране Спаситель в официальном костюме вместе с вице-президентом Иудой Добротой Резой и Блестящим Нзинзой, министром финансов, по бокам возглавляет свиту на красной ковровой дорожке; на флангах – две колонны Защитников с церемониально вскинутыми автоматами. На заднем плане – самолет, откуда, очевидно, вышел Центр Власти. Судьба, отказывающаяся смотреть правительственный канал, быстро переключает.
– Хаву, я вроде бы видела Шарфы Народа – это Туви? Включи обратно, посмотрим, что он делает, – просит Симисо.
Тувий в новостях стоит с важным видом перед зданием туалета. Маленькую постройку окружает ярко-красная ленточка, завязанная в несоразмерный бант перед входом. Министр экономических дел и развития и министр всего держат между собой огромные ножницы, стараясь переулыбать друг друга.
– Это еще что? Я правда вижу то, что вижу? – щурится Симисо. Ставит утюг и складывает копыта на груди. Внизу экрана надпись: «Президент Джидады Тувий Радость Шаша – первый срущий президент на открытии общественного туалета». Голос ведущего за кадром сопровождает записи того, как Тувий обходит сооружение, пробует включить кран, разворачивает туалетную бумагу, смывает и любуется на себя в зеркале. Затем включается клип, где Тувий говорит в микрофон.