Талоны на ресторан так и остались лежать нетронутыми, просроченными – Петя старается не замечать их. Глупо было рассчитывать, что Гриша согласилась пойти с ним куда-то всерьез. Как не слишком хорошо все у них строилось, так и застыло – словно гниющая от влаги бетонная дырявая коробка под окном, которая должна была стать чьим-то домом. Кобура с пистолетом неуютно покоится в гнезде из брюк, ничем не прикрытая сверху. Сейф тут ставить некуда – да и соседям, ворам и мимо ходящим все равно дела нет.
Вода в ванную набирается быстро. Чугунное дно следовало бы начистить содой, но Петя игнорирует потребности чувствительной кожи и опускается в нее как есть. Ему повезло располагать собственным санузлом, но это единственная в жизни удача, и ту он принимает как должное. Сделать воду прохладнее не получается из-за сломанного вентиля, и Карпов стоически терпит обжигающую по ногам волну.
Родная стихия не отвергает его – единственная на свете. Навья кожа по-особенному синеет от непривычного перегрева, голову мутит паровое марево. Петя крепко зажмуривает веки слезящихся глаз и позволяет себе понемногу раствориться в чрезмерно настойчивой воде. Сам не замечает, как оказывается в ней по ключицы – дальше ему опускаться страшно.
С тех самых пор, как Петя ушел из навской общины, Топь воспретил ему пользоваться его особенной силой. Под водой он больше дышать не способен и знает это точно – уже неудачно пытался войти в Озеро десяток лет назад: развлечься, размяться, – и почти утонул, отвергнутый Им. Притом физически его двойное дыхание еще кое-как переключается, этого не отнять, но стоит туда попасть воде – станется беда.
Руки сами тянутся к жабрам. На ощупь от влаги они склизкие, мягкие, крепко прижатые к шее из-за нужды прятать их под воротниками. Когда Петя взрослел, любимой пыткой местных преступников было уродовать нав, вырезая им жабры. Многие из тех, кто жил в центральном городе, не на околицах, становились жертвами в темных переулках и обречены носить шрамы по сей день. Собственные Петины пальцы до боли щиплют шею. Лишенные этой отличительной черты для Пети настоящие счастливцы – им хотя бы нечего стыдиться.
От расслабленной усталости Петю начинает клонить в сон. Он роняет голову на грудь и чувствует, как вода подбирается все ближе к подбородку. Кран продолжает лить, и переполненная ванна грозит расплескаться.
Он прикрывает глаза и видит свое последнее несбывшееся счастье. Гриша стоит к нему спиной, чуть ссутулившись, что-то сосредоточенно изучает. Может, это очередное дело или какая-нибудь незначительная газетка – неважно. Петя с тяжестью осознает, что подойти к ней и обнять покрепче со спины он не может. И вовсе не потому, что она оттолкнет, нет. В груди тяжелеет осознание, что стоит ему сомкнуть вокруг нее руки, и ее не станет. Рассеется туман, и все увиденное окажется лишь миражом от перегрева холодной крови.
– Гриня… – неслышно шепчет Петя и спиной соскальзывает все ниже, опасно глубже. – Прости меня, что не вышло… Прости, что мы такие разные…
Признание само вырывается из ослабшей груди: «Я не смог тебя уберечь». Он не разрешает себе думать о том, сколько Грише осталось. Однако Петя знает, чувствует, и пусть неосознанно, но мирится с ее смертью, потому что исполняет закон. Он, осуждающий Гришу за арест Мальвы, как немой соглашается с порядком вещей и следует заложенной природой привычке – отстраняется от происходящего резким рывком вниз.
Жабры ожидаемо не реагируют на погружение, даже когда в легких не остается необходимого воздуха. Всего секунду Петя проводит бездыханным под толщей беспощадной воды, которая заменяет ему давление тяжелой вины. Ему было плевать накануне на себя, на несправедливость, на Гришу. Плевать на чьи-то уродливые шрамы на шее, на хлеб за триста рублей, на Оксанину глупую мечту и грубую действительность – наконец его, бездыханного и отвергнутого, никто не осудит.
Гриша получает сообщение от Ильяны и срывается с места мгновенно. Слово одно и простое: «Стая». Отчего-то Гриша сразу складывает в голове – сырость подвала, сухость асбеста под пальцами, грохот цепей. Едва ли кошку сунут в ошейник, но ничего хорошо от Стаи Гриша не ждет. Она отказывается принимать, что сама является ее частью – но так или иначе, каким-то образом они пересекаются.
Для нее самой Герасим Волков больше в представлениях не нуждается. Несложно догадаться, что те жалкие крохи, доходящие по талонам до полок, заморили бы горожан голодом, если бы не он. Гриша знает: если и есть такие собаки, способные подкопать любой забор и выбраться из любой западни, то Герасим точно из таких. Его бьет током, его лупит плетью, его выкручивает всеми суставами из-за плохой ветреной погоды, но дырка в заборе не зарастает. Мерно и не спеша движется цепочка послушной контрабандистской вереницы, работающая как добротный механизм.
