– За… да за все. – Гриша пожимает плечами, и Петя хлопает дверцей, улыбаясь ей всеми своими когда-то острыми зубами. От резкого звука у Рыковой словно слетает резьба. – И за то, что голову тебе морочила, и за то, что бросила тогда в неподходящий момент. И за дурацкий ужин этот прости – хоть я и не по своей вине пропустила, но не должна была соглашаться. Тебе нужно для себя жить, понял? Ушли те времена, когда за спиной гаркала мать и ныла сестра. И не нужна тебе я – я худшее воспоминание твоей юности, я просто отражала тебе сестру, по которой ты скучал, и ты просто слишком хороший парень, чтобы на тебя не запасть. Но я даже не запала!
Она умолкает, но Петя лишь непонимающе глядит на нее и не вступает в диалог. Потому Гришин монолог продолжается с удвоенной силой, и голос ее громкий сотрясает все кругом, как гром.
– Но я люблю тебя все равно, пусть и по-странному, и если бы я сейчас уехала куда-то и помнила свою жизнь – тогда бы! Я бы по тебе скучала! Очень!
Гриша всегда плачет уродливо. Сначала у нее краснеет нос, потом глаза, а потом лицо становится страшной гримасой, как у новорожденного, и к щекам липнут растрепанные волосы. Другая Гриша – полгода, год назад – никогда бы не сказала Пете, что любит его и будет скучать. Та Гриша никуда не уходила и думала, что терять ей нечего.
Петя тоже не сдержался. Ему, конечно, только дай повод – но плачет он красиво. Лицо от малокровия у него не краснеет, а вода, чем и являются слезы, все-таки его стихия. И стихия эта ему, несомненно, идет: пара капелек завораживающе скатываются по высоким скулам до узкого подбородка и опадает под ноги вниз.
Они бросаются навстречу для объятий почти одновременно и вцепляются друг в друга, искренне и по-детски хныча, как друзья, которые не хотят расставаться. Сейчас Гриша даже не боится, что ее обман раскроется, но Петя выбирает непривычный способ для объятий и берет ее не за талию, а крепко за плечи, утыкая себе в грудь. К нему словно вернулся тот смысл, который вынудил жабры открыться под водой после смертельной бездыханности. Впервые Гриша чувствует, что он готов за нее бороться и защищать.
И сейчас она его об этом наконец попросит сама. Одна она уже не справится.
Вэл Зильберман не слабак. Ни проломленная грудина ему дышать не мешает, ни пристальный дочкин взгляд. Лавр заботливо обхаживает его без тени волнения на лице. «Давненько тебе так не прилетало» – все, что говорит он, когда Вэл, окровавленный, почти валится в коридоре и пачкает ковер в прихожей грязной одеждой. Хорошо, что целитель зашел сегодня к ним в гости – до скорой в этом городе не дозвонишься, сколько бы ни было денег. Ильяна сдерживает слезы и садится рядом с отцовской кроватью, в ожидании, что облегчающие отвары и компрессы сработают как-нибудь и на нее тоже.
Ильяна смотрит на пигментные пятна, морщины, знакомые родинки, вены, перстень на мизинце, который должен стать ее наследством – и шепчет: «Ну как тебя угораздило? Стоят ли все твои деньги такого исхода?» Она почти обвиняет его в том, что он нарвался сам – этот Волков житья не дает уже столько лет и не зря же злится. Но на полуслове ее гневную тираду о плохих деяниях отца обрывает Лавр. Беспринципно и громко – он всегда выгораживает их обоих друг перед другом.
– Кошка, тебе надо успокоиться. Я настаиваю на мятном чае. – Лавр сурово хмурится, и Ильяна послушно плетется за ним на кухню. Отец уснет, и собачья суть потихоньку затянет ему переломы, порезы и синяки.
Своевременно вскипевшему чайнику, раздается сильный и упорный стук в дверь. Несмотря на то, что у Зильберманов на входе висит узнаваемый современный звонок, кулак хорошенько отрабатывает ритм по стальному полотну, и квартиру сотрясает железная дрожь.
Чувствительная на слух Ильяна вздрагивает и вся сжимается. Она хочет спрятаться от настойчивых гостей под столом.
– Ну и кому ты могла понадобиться? – негодующе говорит Лавр, и Ильяна обиженно хмурится.
Здесь, на кухне, она, может, и совершенно обычная избалованная девочка, но там, за границами этой надежной квартиры, она вполне себе важная и очень влиятельная персона. Вся молодежь города крутится вокруг ее интересов, «Коммуниста», революционных плакатов – и всего остального, к чему так или иначе она причастна. Ильяне хочется думать, что она причастна. Безразличие Лавра ощутимо бьет по ее самолюбию, так же сильно, как тарабанящие сейчас в дверь кулаки.
Конечно, он знает, что Ильяна «мутит воду», и не одобряет этого. Ему о своем вступлении в РЁВ она сказала первой – мол, буду искупать грехи отца и делать мир лучше. Мир в ее понимании – пространство от забора до забора, кишащий усталыми лицами, – еще можно спасти. Лавр же свободу в этой темнице давно не ищет.
– Пусть ломятся, рано или поздно устанут. Ты сегодня никуда не пойдешь. – Он залпом допивает мятный чай, который его не успокаивает, а скорее злит. – Будешь заботиться об отце и не отойдешь от него ни на шаг. А я останусь, чтобы вовремя подавать отвар и пригляжу за тобой. И так не уследили.
