Коридорные стены института недавно крашены, но черная плесень ледяного каменного здания все равно оседает в отвыкших легких. Гриша кривится, замечая фото знакомого ей душегуба в рамке «Ректор института». Из-за особенностей взросления гибриды попадают в институт физически взрослыми, но, если равнять с людьми-ровесниками, – детьми. Тайная страсть этого подонка – отлавливать малолеток на самых первых курсах – и принуждать. Ко всякому, разному, и всегда ужасному.
Он даже кого-то прямо в этих стенах убил, но дело замяли – кем бы убитый ни был, но сопротивлялся он отчаянно, и поэтому угрюмое жирное лицо ректора с тех пор отмечено шрамом, который ничем не удастся ему скрыть.
– Вроде мало живу, а столько вспоминается… – Гриша лепечет неразличимо, и Карпов благо пропускает ее слова мимо любопытных ушей. – Ты куда?
В актовом зале уже тесно – все там. Гриша с трудом, со скрипом, с треском, но все же умещает себя в самый далекий темный угол, пропуская более заинтересованного Петю вперед. Глядя прямо меж его постоянно двигающихся лопаток, она вдруг ощущает внезапную ломящую боль в груди.
Это Чувство Гриша у себя заметила давно. Ей очень хорошо в привычных и понятных условиях – особенно когда заведомо известны правила. Много лет назад в этом же старом зале, на выпускном построении, она ощущала себя совсем иначе. Без этого Чувства.
О своем неминуемом будущем Гриша узнала именно тут. Вряд ли кто из ее сокурсников-хортов, а их тогда выпускалось рекордное количество – десять женщин и тридцать мужчин – задумывались тогда о своем тридцатипятилетии. Не принято было даже допускать мысль, что тебя спишут со службы. Тебя! Очевидно – самого лучшего, выносливого, исполнительного, сообразительного – ни за что не коснется это пресловутое, незначительное, маленькое правило.
Получив Устав и дав на нем присягу, все девочки переглянулись. У многих из них промелькнула эта мысль, паразитическая и самая очевидная – «плевать, рожу от кого-нибудь». С кем из них Гриша встретится по ту сторону? Кто из них, старше или младше на пару месяцев, окажется на той же кушетке, что и она?
Никто. Гриша не уверена в этом, но знает, что увильнуть от судьбы намного проще, чем смело принять ее. Остальные назвали бы ее дурой, но еще тогда, нервно сжимая Устав в руках и поднимая нос повыше к козырьку своей единственной в жизни парадной фуражки, Гриша это знала. Предчувствовала.
Микрофон оглушительно фонит от близости к звуковой аппаратуре. Все в зале, включая Гришу, возвращаются к реальности – и внимают небольшой фигуре за потасканной, расшатанной кафедрой.
Нос быстро забивается пестротой запахов собравшейся публики. В их крови кипят тревога и взволнованность; многие от трепета потеют, и дешевые духи на влажной коже кисло раскрываются громче и шире прежнего. Если на мужчинах обычно закрепляется только спирт разбавленного одеколона, а на женщинах – излишне пышная пудра, теперь их запахи смешиваются: мужчины смягчаются от возникшей перед ними надежды, а женщины воинственно расправляют плечи, подаваясь смело вперед. Каблуки и подошвы ударяют в скрипучий паркет-елочку, когда все усаживаются. Актовый зал перестает пахнуть пыльным занавесом, и промятые тысячами спин бархатные кресла жадно впитывают новые, принесенные гибридами, запахи.
Теперешнее поколение пускает корни в историю города. Им не больше тридцати, изредка попадаются постарше, как Гриша, и они выглядят надсмотрщиками с их подозрительным, недоверчивым взглядом не раз обманутых глаз. Ильяна прокашлялась.
Гриша крепко жмурится, до дрожащих светлых мушек перед глазами, и понимает, что ее ослепил нырнувший на шарнире осветительный прибор наверху. Парень, пытавшийся навести световой луч на ораторшу, теряет контроль, и Петя, абсолютно нечувствительный к яркому свету, смотрит на него сквозь яркую завесу, закрывая Гришу своей спиной.
– Не нужно. – Гриша прикладывает ладонь к Петиной спине, но не находит сил его оттолкнуть. – Все в порядке.
– Точно? – Петя сразу теряется и становится снова не героем, а обычным, понятным мужчиной.
– Да. Я же как-то привыкла к твоей улыбке – она также ослепляет, – шепчет Гриша, шикает и наконец отпихивает от себя теперь уже до ушей смущенного Петю. У него от неожиданного комплимента чешутся ладони, и он нервно обтирает их о куртку.
Когда софит гаснет, из зала доносится глуповатый крик: «Да плевать, начинай!» Ильяна приковывает к себе всеобщее внимание даже в приглушенном свете, в том числе Гришино; хоть она и рассчитывает проявить безразличие, но от первого же вздоха в микрофон вся обращается в слух.
– А на что тебе не плевать? – совсем уж мило спрашивает Ильяна, почти касаясь губами микрофона. Она наклоняется к нему ближе, но Гриша не обманывается ее соблазнениями, а вот парень в первом ряду – еще как. – Ну? Зачем ты сюда пришел? Говори, тогда и я продолжу.
– Э…
